РУССКИЕ КНЯЗЬЯ

АВТОРСКИЙ САЙТ ПИСАТЕЛЯ СЕРГЕЯ ШВЕДОВА

КНЯЗЬ ВЛАДИМИР

(980 - 1015 гг.)

Часть 1 Посланец Перуна

Князь Владимир с самого начала своего правления проявил себя незаурядным государственным деятелем. То есть человеком умным, беспринципным и безжалостным. Его политическая карьера началась еще в детском возрасте, когда дядька Добрыня сумел уговорить новгородцев просить себе в князья младшего сына Святослава, чей статус при киевском дворе был неопределенным. В том, что он сын Великого князя не сомневался никто, но у женолюбивого Святослава детей было с избытком, однако далеко не всех из них можно было признать законными. И дело здесь было даже не в воле отца – этого признаю, а этого не признаю, - а в происхождении матери данного ребенка. Княжич мог быть рожден только женщиной равной или близкой по статусу Великому князю. И никакого исключения из освещенного богами обычая быть просто не могло. Именно поэтому происхождение Малуши, матери Владимира, до сих пор вызывает среди историков ожесточенные споры. Одни из них, опираясь на авторитет «Повести временных лет», называют ее дочерью Малка Любечанина, другие – дочерью князя Мала Древлянского, убитого, по официальной версии, по приказу княгини Ольги в отмщение за смерть своего мужа князя Игоря, третьи, в частности Лев Прозоров, считают Малушу дочерью хазарского малика(правителя) одного из городов, взятую в полон Святославом во время похода на Хазарию. Известно так же, что Малуша была ключницей княгини Ольги, а эту должность могла занимать только рабыня или полонянка с тем же статусом. Напомню, что Любеч, это город в Полянской земле, куда киевские князья с давних пор ставили своих наместников. Если предположить, что Малк Любечанин был правителем города, то совершенно непонятно как его дочь оказалась рабыней у княгини Ольги. С Любечем великие князья не воевали. Конечно, Малуша могла быть хазаркой, но вряд ли новгородцы стали бы просить себе в князья ее сына, получая в довесок самого Добрыню, по этой версии чистокровного хазарина. У новгородцев с хазарами были свои счеты, а после разгрома Хазарии прошло слишком мало времени, чтобы былые обиды быльем поросли. Версия о том, что Малуша была дочерью древлянского князя Мала кажется мне наиболее вероятной. Косвенно это подтверждается тем, что Святослав не только признал Владимира своим законным сыном, а Малушу, следовательно, своей женой, он еще вернул древлянскому княжеству статус федеральной земли, отправив туда на княжение своего второго по старшинству сына Олега. В этой связи Лев Прозоров замечает, что логичнее было бы послать туда Владимира с Добрыней. Но это логика историка, а не Великого князя. Древляне и без того тяготились своей зависимостью от Киева и появление в тех землях Добрыни, сына убитого князя, могло всколыхнуть население на поступки неадекватные и далеко не безопасные для великого стола. Новгород в этом смысле являлся идеальным местом, где сын и внук князя Мала могли себя проявить только как полномочные представители Великого князя Киевского, а их потуги на самостоятельность тут же были бы пресечены новгородской старшиной.

Зыбкость положения Владимира и Добрыни в Новгородской земле подтверждается тем, что они оба бегут из дарованного Святославом удела после того, как узнают о гибели Олега Древлянского. (О войне Великого князя Киевского с братом я пишу в статье "Князь Ярополк", размешенной на этом сайте). Новгород признает власть Ярополка Киевского, а Владимир тем временем ищет союзников «за морем». Где именно, сказать с уверенностью трудно. В своем романе «Белые Волки Перуна» таким местом я назвал Скандинавию, но союзников Владимир мог найти и Вагрии, в независимых славянских княжествах, где в это время процветал культ Перуна, бога-громовержца, покровителя воинов и земледельцев, приобретавший все более кровавые черты, изначально ему не свойственные, в результате противостояния с христианами, разрушавшими славянский святилища и порабощавшие самих славян. В Новгороде, издавна связанном с Вагрией, культ Перуна наверняка был столь же популярен. Не стоит так же забывать о давнем соперничестве новгородцев с киевлянами на торговых путях. Так или иначе, но возвратившегося с варяжской дружиной князя-изгоя они встретили с распростертыми объятиями. Надо полагать, триумфальное возвращение с одной стороны вдохновило князя Владимира на новые подвиги, с другой заставило насторожиться Великого князя Киевского. Ярополк поспешил заручиться поддержкой полоцкого князя Рогволда, «прибывшего из-за моря», как утверждает летопись, под ликующие всхлипы приверженцев норманской теории. Рогволда тут же записали в скандинавы. Хотя имя у него явно славянское и стоит в одном ряду с такими именами как Владимир и Володарь и буквально переводится с языка родных осин на русский как Рогатый владыка, что указывает скорее на его связь с богом Велесом, чем с богом Одином. Бог Велес, кроме всего прочего, у славян символизировал власть, именно Велеса считали своим патроном Меровинги, у которых и родовое прозвище было соответствующим, Вельсунги, то есть Волосатые. (Подробности в главе «Меровинги» из книги "Имя Бога", размещенной на этом сайте).

В то, что Рогволд утвердился в Полоцке во времена Игоря или Святослава, я не верю, поскольку и тот, и другой не потерпели бы чужака на подвластных землях. Он, конечно, мог захватить Полоцк во времена короткого княжения Ярополка, но само отношение сыновей Святослава к Рогволду напрочь опровергает предположение о недавнем появлении этого князя на Руси. Оба они не просто ищут его расположения, но готовы вступить с ним в династический союз, сватаясь к его дочери. Высокий статус Рогволда подтверждают слова, брошенные его дочерью в лицо посланцам Владимира: пойду за князя, а не за сына рабыни! И если вы полагаете, что дочь авантюриста и выскочки могла себе позволить такое оскорбление в отношении князя Новгородского, а сделала она это, естественно, с разрешения отца, то вы очень крупно ошибаетесь. Похоже, Рогволд был уверен в своем наследственном праве выступать судьей в споре Ярополка и Владимира, и он совершенно осознанно делает выбор в пользу Великого князя Киевского. И расплачивается за свой выбор. Владимир берет штурмом Полоцк и расправляется не только со старым князем, но и с его сыновьями. Между прочим, убийство сыновей полоцкого князя отнюдь не в обычаях того времени, как многие могут подумать. Изгнать их Владимир был вправе, но убивать нет. И уж конечно князь Новгородский понимал, что за убийство сыновей Рогволда его осудят, но, тем не менее, он их убил. О кровной мести здесь не может быть и речи. Можно, конечно, предположить, что Владимир действовал в запале, обиженный на полоцкую княжну. Но куда более вероятной мне кажется версия, что будущий креститель Руси устранил Рогволдовичей, как потенциальных соперников в борьбе за власть. Однако его соперниками они были лишь в том случае, если являлись потомками человека уже сидевшего на великом киевском столе, то есть Вещего Олега. О борьбе Игоря с сыном Вещего Олега тоже Олегом упоминается в летописях. Игорь одержал в этом противостоянии победу и отправил двоюродного брата в изгнание, где тот, однако, не затерялся, а стал правителем Моравского княжества. О противостоянии Игоря и Олега-младшего я пишу в своем романе «Каган русов» равно как и об их примирении. В конечном итоге Олег вернулся в Киев перед самой смертью, где и был погребен со всеми полагающимися князю почестями. Скорее всего, Рогволд был сыном Олега Моравского и внуком Вещего Олега, о связях которого с волхвами Велеса я пишу в другом своем романе «Сын Чернобога».

Трудно сказать, как относились друг к другу сыновья Сварога и внуки Рода, Перун и Велес, согласно мифам, они все-таки враждовали, но в том что их волхвы соперничали друг с другом за влияние в славянских землях сомневаться не приходится. Подтверждением тому является тот факт, что Владимир не включил Велеса в пантеон богов, возведенный им в Киеве. Правда, совсем изгнать популярного бога из своей столицы он все-таки не решился. Идол Велеса стоял в Подоле, то есть нижней части Киева, где селился простой люд. Среди историков почему-то принято считать Владимира-язычника едва ли не религиозным реформатором, правда незадачливым. Свалил-де в кучу языческих богов, собранных со всех славянских земель, добавил к ним крылатого пса Семаргла и тем возбудил против себя киевлян, которые вроде как и о Перуне первый раз услышали и о Семаргле имели смутное представление. На самом деле Перун известен во всех без исключения славянских землях, но он никогда не был и не мог быть Верховным богом славян. Он был покровителем воинской касты или сословия, если угодно, и его возвышение означало примат дружины над общиной. А если говорить еще проще, то слово княжеского совета, состоящего из дружинников, весило теперь больше слова вечевого, выразителем которого всегда считалась киевская старшина.

Возможно, Даждьбог, которого поляне, как и большинство славянских племен, считали своим прародителем, и стерпел бы ущемление своих прав, но киевская старшина да и простые общинники оказались куда менее терпеливыми. Скорее всего, их ропот достиг ушей Великого князя и заставил его призадуматься. Возвеличивая Перуна, уже умытого кровью несчастного Ярополка, Владимир тем самым унижал других славянских богов и, что куда более серьезно, вносил сумятицу в головы людей. Кроме того, новый князь Киевский, хлипко сидевший на великом столе, попадал в зависимость не столько самого бога Перуна, сколько от его волхвов, весьма влиятельной по тем временам силы. Не надо забывать при этом и о варяжской дружине, которая помогла ему сместить Ярополка. Убийство Ярополка, кроме всего прочего, было жертвоприношением Перуну и наверняка оно свершилось не без настойчивых требований волхвов и варягов. Ярополк не был христианином, но его симпатии распространялись и на них. И хотя к приходу Владимира влияние христиан в Киеве практически сошло на нет, однако почитатели славянских богов наверняка припомнили Ярополку его теснейшую связь с лидером христианской общины Свенельдом, бывшим определенное время практически соправителем старшего сына князя Святослава.

Есть все основания полагать, что Владимир с самого начала не был горячим поклонником Перуна. На союз с волхвами и варягами его подвигла только политическая необходимость. И та же необходимость продиктовала ему те непопулярные шаги, которые вызвали ропот киевлян. Религиозная реформа, которая по сути свелась лишь к возвышению Перуна и его почитателей, оборачивалось для нового князя утратой популярности не только в Киеве, но и в других славянских землях. Результатом этого недовольство стало восстание радимичей, которое Владимиру с большим трудом удалось подавить. Надо отдать должное новому Великому князю, он вовремя разглядел опасность для своей власти, исходящую от поклонников Перуна, среди которых ключевую роль играли приведенные им в Киев варяги. Конечно, это были наемники, служившие за деньги и долю в добыче, но это вовсе не означает, что эти люди отличались религиозной терпимостью. Кроме того, они были недовольны размером платы за свои труды. Вот что пишет о создавшейся ситуации Карамзин:

« Сии гордые Варяги считали себя завоевателями Киева и требовали в дань с каждого жителя по две гривны: Владимир не хотел вдруг отказать им, а манил их обещаниями до самого того времени, как они, по взятым с его стороны мерам, уже не могли быть страшны для столицы. Варяги увидели обман; но видя также, что войско Российское в Киеве было их сильнее, не дерзнули взбунтоваться и смиренно просились в Грецию. Владимир, с радостию отпустив сих опасных людей, удержал в России достойнейших из них и роздал им многие города в управление. Между тем послы его предуведомили Императора, чтобы он не оставлял мятежных Варягов в столице, но разослал по городам и ни в каком случае не дозволял бы им возвратиться в Россию, сильную собственным войском.» («История государства Российского»)

Надо полагать, уход варягов киевляне восприняли с большим облегчением и снисходительно отнеслись к реформаторскому зуду, охватившего Великого князя. В конце концов, сила того или иного бога зависит от количества и решимости его почитателей. А Владимир, как мы видим из выше приведенного отрывка, не только избавился от простых наемников, спровадив их в Византию, но и выпроводил из Киева влиятельных воевод, раздав им «многие города в управление». Конечно, это можно рассматривать как благодарность Великого князя своим союзникам, и, скорее всего, это именно так и преподносилось. Однако в результате принятых мер, Владимир избавился от поклонников Перуна, как воевод, так и рядовых дружинников. Та мощная сила, что вознесла младшего сына Святослава на вершину власти, растеклась тоненькими ручейками по всей огромной державе и практически утратила рычаги влияния на Великого князя. А слово волхвов уже в то время, судя по всему, мало что значило для прагматичного внука княгини Ольги. Собственно, его религиозные реформы, если посмотреть на них не предвзято, вели не столько к укреплению славянской религии, сколько к разрушению ее. Произвольно возвеличив одних богов в ущерб другим, Владимир породил раздоры в стане волхвов и тем самым подорвал их влияние в обществе. Не стоит думать, что обращение Владимира к христианству было делом спонтанным, результатом внезапного озарения или иного чуда. Надо полагать, Владимир потратил немало усилий для возрождения христианской общины в Киеве и наверняка у него нашлось немало помощников в Киеве, где христианство отнюдь не было в диковинку. Скорее всего, были среди его помощников и выходцы из Византии. Трудно сказать, сколько времени продолжались бы маневры Великого князя между язычниками и христианами, но помог случай: поражение императора Василия в войне с Болгарией.

Часть 2 Басилевс Владимир

17 августа 986 года войска византийского императора Василия Второго потерпели жесточайшее поражение от болгар в Ихтиманском ущелье. Весть об Ихтиманской катастрофе быстро распространилось по империи и положила начало многочисленным восстаниям в малоазийских провинциях, поставившим на грань гибели не только Василия, но и всю Македонскую династию. Особенно опасным для молодого императора являлся мятеж Варды Фоки, провозгласившего себя в 987 году «басилевсом (василевсом) ромеев». Варда Фока овладел всей восточной частью Византийской империи, его войска стояли напротив Константинополя, на азиатском берегу Геллеспонтского пролива, а флот контролировал его. Большая часть войск, имевшаяся в распоряжении императора, переметнулась на сторону мятежников. А в это время на западе империи активизировались болгары. Все это привело к утрате авторитета Василия среди собственных подданных и росту популярности Варды Фоки. Падение Константинополя казалось делом почти решенным. Фока, отрезавший столицу от азиатских провинций с суши и с моря, вполне мог вступить в нее после длительной изнурительной блокады, которую и предпринимал. И в этот тяжкий для себя момент Василий Второй делает ход, оказавшийся для него спасительным. Он обращается за поддержкой к князю Киевскому Владимиру Святославовичу и получает ее. Вот как излагает удивительные для современников события сирийский хронист Яхья Антиохийский:

«И истощились его (Василия ) богатства, и побудила его нужда послать к царю русов – а они его враги, – чтобы просить их помочь ему в его положении. И согласился он (царь русов) на это. И заключили они между собой договор о свойстве, и женился царь русов на сестре царя Василия, после того, как он поставил ему условие, чтобы он крестился и весь народ его страны...»

Киевский князь направил византийскому императору шеститысячный корпус, состоявший из варягов и русов, которые сыграли решающую роль сначала в сражении при Хрисополе в 988 году, а потом и в битве при Авидосе, состоявшейся 13 апреля 989 года. В ходе нее умер Варда Фока, и после его смерти волнения на востоке страны сошли на нет.
Однако, получив помощь северного соседа, император Василий не торопился выполнять взятые на себя обязательства. На что киевский князь отреагировал со свойственной ему решительностью – он совершил бросок в Крым и осадил Корсунь (Херсонес). Промедление византийского басилевса, в общем, было понятным: ромейских принцесс не выдавали замуж за «презренных» иноземцев. Исключение составляли внучка Романа I Мария и племянница Иоанна Цимисхия Феофано, ставшая супругой императора Оттона II, но ни одна из них не была порфирородной принцессой, а главное - Владимир являлся язычником. Сама Анна тоже противилась браку с северным варваром. Херсонес пал после нескольких месяцев осады, а потому греки заторопились. Анну Порфирогениту посадили на корабль и отправили на Север. Венчание Владимира, успевшего креститься, с византийской принцессой состоялось в одном из храмов Херсонеса, после чего город был возвращен империи. Великий князь вернулся в Киев уже Василием, ибо, по христианской легенде, принял в крещении именно это имя. После чего и состоялось то самое крещение Руси, которое если верить нашим хронистам и дружно вторящим им историкам, прошло если не без сучка, то, во всяком случае, без задоринки.
У меня на этот счет, однако, возникают большие сомнения. Начнем с имени Василий. Если верить нашим историкам, не говоря уже о деятелях церкви, то по византийской традиции крещение язычника обязательно сопровождалось сменой языческого имени на христианское. Однако никаких подтверждений этой традиции ни в Сербии, ни в Болгарии, принявших крещение от Византии раньше Руси, почему-то не обнаруживается. Более того, и сыновья Владимира, тоже вроде бы принявшие крещение, включая, к слову, детей от Анны, и внуки его, рожденные уже во времена торжествующего христианства, сплошь носят языческие имена. Мне почему-то кажется, что дело здесь не в имени Василий, а в титуле басилевс, который получал муж сестры императора согласно все той же византийской традиции. И в дополнение к титулу он становился соправителем императора. Чаще всего это было чистой формальностью, но в случае смерти последнего формальный вроде бы титул превращался в пропуск к власти.

В этой связи припоминается история с Аттилой и Гонорией, сестрой римского императора Валентиниана Третьего. Истории, обросшей романтическим флером, затемнившей прозаическую суть происходящего. Брак с Гонорией давал гунну возможность стать соправителем слабого Валентиниана и прибрать к рукам практически без крови сначала Западную, а потом и Восточную часть некогда могущественной империи. Кстати, Валентиниан был сыном Галлы Плацидии, сестры императора Гонория, а его отец стал соправителем императора как раз в результате удачного брака. К слову, византийские императоры сплошь и рядом оказывались на троне, благодаря бракам с вдовами, сестрами и дочерьми своих предшественников. Можно вспомнить Зенона, Маркиана, Анастасия, того же Константина Монамаха наконец. А принцесса Анна ко всему прочему была еще и Порфирородной. Порфирой, кто не в курсе, называлась женская половина императорского дворца. То есть речь шла о наследственном праве, высоко ценившемся даже в Византии. Поэтому князь Владимир, вступая в брак с сестрой попавшего в крутой переплет молодого императора, просто не мог не брать в расчет подобного обстоятельства. Мне, конечно, могут возразить, что нельзя требовать от «простодушного варвара» знания всех тонкостей византийской политической кухни. Но, во-первых, Русь контактировала с Византией еще задолго до прихода Рюрика, вспомните киевского князя Аскольда, принявшего христианство за добрую сотню лет до Владимира, а во-вторых, у такой бабки, как княгиня Ольга, просто не могло быть простодушного внука. На пути к власти, Владимир легко перешагнул через труп родного брата, так с какой стати он стал бы церемониться с легкомысленным византийским шурином. Мне могут возразить, что византийская знать не потерпела бы на троне варвара. Господь с вами, кого они только там не терпели! Чтобы ни у кого не возникло на этот счет никаких сомнений, вот вам портреты трех преемников братьев Анны, Василия и Константина, сменявших друг друга у руля империи. И если Роман Аргир, женатый к тому же на дочери басилевса Константина, происходил из знатной византийской семьи, то о Михаиле Пафлагоне такого не скажешь. Своим неслыханным возвышением он обязан вдове Романа Аргира Зое, в любовниках которой состоял еще при живом муже. Причем Зоя выскочила за Пафлагона раньше, чем успела похоронить басилевса Романа. Это как-то странно для ревностной христианки. Немудрено, что преемником Пафлагона стал человек, о родовитости которого можно судить хотя бы по его прозвищу – Калафат, то есть конопатчик. Калафат хорошо начал, но плохо кончил. Впрочем, история императора Михаила Пятого выходит за рамки нашего разговора, а потому вернемся к Владимиру.

Если не сам киевский князь, то, во всяком случае, один из его сыновей вполне могли на законных основаниях претендовать на византийское наследство. Тем более что у императора Василия сыновей не было, а у его брата и соправителя Константина имелась только дочь Зоя, о которой я уже упоминал выше. Увы, и Борис, и Глеб погибли раньше, чем их дядя Василий, умерший в 1025 году, успел сказать этому миру последнее прости. Что же касается самого князя Владимира, то он, видимо, крупно ошибся в оценке достоинств своего шурина.
В молодости Василий действительно напоминал своего беспутного отца, пьяницу и развратника, женившегося, к слову, на дочери трактирщика, не отличавшейся благонравным поведением, и это очень мягко сказано. За прекрасной Феофано тянулся целый шлейф слухов и обвинений в чудовищных преступлениях, за которые даже наш вечно гуманный к власть предержащим суд впаял бы ей пожизненное заключение. И, тем не менее, Василий выправился. Видимо, испытания, пережитые в молодости закалили эту незаурядную натуру. Начав с поражения в войне с болгарами, в историю он вошел как Василий Булгароктон (Болгаробойца). И это прозвище было заслуженно им не только победоносной войной в Болгарии, но и беспредельной жестокостью. Этот христолюбивый государь мог дать сто очков вперед самому последнему язычнику по части кровавых потех над людьми, имевших несчастье сдаться ему в плен. Благодаря Василию, сыну Феофано, Болгария на сто семьдесят лет потеряла независимость. А киевляне, надо полагать, призадумались.

Конечно, крещение князя еще не означало крещения Руси, у которой была своя религия, уходящая корнями в седую древность. О религии славян я пишу в книге "Имя Бога", размещенной на этом сайте, а также в одноименном разделе, а потому не буду здесь повторятся. Замечу только, что разговоры о неизбежности процесса христианизации Руси сильно преувеличены. Не говоря уже о якобы ущербности славянской ведической традиции. Суть проблемы, на мой взгляд, абсолютно точно выразил академик Рыбаков, считавших христианство религией классового общества, тогда как ведическая славянская религия была порождением родоплеменной, а отчасти даже кастовой общности. Разумеется, любая религия трансформируется с течением времени, безусловно трансформировалась и славянская ведическая традиция в результате во многом слившаяся с русским православием, но ее естественное развитие было прервано самым бесцеремонным образом. Я, кстати, считаю, что христианство как религия сформировалась именно в Европе на базе все той же ведической традиции, а сиро-палестинский монотеизм был привнесен в нее позднее, уже после арабского нашествия, породившего гигантскую волну эмиграции с Ближнего Востока в Европу.

Но вернемся в Киев конца десятого века. Попытка Владимира одним махом превратить язычников в христиан провалилась. Собственно, по иному и быть не могло. Русь в ту пору была рыхлым государственным образованием, где интересы земель и крупных городов далеко не во всем совпадали с интересами центральной власти. Можно лишь с уверенностью заявить, что в Киеве появилась мощная христианская, провизантийская партия, во главе которой стоял князь Владимир. Здесь необходимо заметить, что император Василий, убедившись в эффективности варяго-русского корпуса и в дальнейшем использовал выходцев из Киевской Руси и Вагрии в качестве личной гвардии. Корпус варангов просуществовал в Византии почти сотню лет и был распущен только Алексеем Комниным, да и то по пьяному делу. Перепившиеся варанги устроили дебош в императорском дворце, который впечатлительные придворные приняли за мятеж. К чести Алексея он лично разобрался в ситуации и распихал провинившихся варягов и русов по дальним гарнизонам, а свою личную гвардию стал формировать из саксов, хлынувших в Византию после завоевания Англии нормандцами Вильгельма. Так вот, отслужив положенный срок в Византии, варанги как правило оседали в Киеве. Многие из них уже успевали креститься, а потому вливались с охотою в христианскую общину. Именно растущая мощь христианской партии и явилась катализатором тех кровавых событий, которые разразились на Руси после смерти Владимира. Разумеется, христианские летописцы очень ловко свалили вину за братоубийственную распрю на князя Святополка, которому и прозвище дали соответствующее – Окаянный. В «Повести временных лет» очень красочно описаны кровавые деяния этого монстра, убившего невинных отроков Бориса и Глеба. Между прочим, брак Владимира и Анны состоялся в 988, по другим данным в 989 году, а события, о которых пойдет речь разворачивались в 1015 году. Логично предположить, что Борис и Глеб или хотя бы один из них уже преодолели двадцатилетний рубеж, а следовательно не были невинными младенцами. Собственно, Нестор и не скрывает, что киевляне именно в Борисе видели преемника Владимира, и, судя по всему, князь Киевский придерживался того же мнения. Здесь самое время дать еще одно пояснение, тщательно скрываемое как древними летописцами, так и современными историками. Дело в том, что главой христианской церкви являлся вовсе не патриарх, а император Византии, и принятие христианства в качестве государственной религии автоматически ставило Русь в вассальную зависимость от южного и далеко не дружественного соседа. И восхождение на киевский стол представителя Македонской династии делало этот процесс необратимым. Не даром же немецкие хронисты того времени прямо называют Киев греческим городом, и дело тут не в том, что Русь приняла христианство от Византии, а в том, что, приняв христианство, она утратила политическую независимость. По сути дела, Владимир поставил интересы своей семьи, точнее, что важно, одной ее части, выше интересов государства. Разумеется, понравилось это далеко не всем. И параллельно с христианской партией в Киеве сформировалась антихристианская оппозиция. Во главе этой оппозиции встали старшие сыновья Владимира, рожденные до его брака с принцессой Анной. Разумеется, князь Владимир понимал, что его старшие сыновья вот так просто власть Борису не отдадут, а потому и принял превентивные меры против своего общепризнанного наследника Святополка, бросив того в темницу. Щекотливость ситуации состояло в том, что Святополк был сыном того самого Ярополка, которого Владимир устранил не дрогнувшей рукой на пути к власти. Но кроме этого досадного обстоятельства было еще одно, не менее огорчительное для князя Киевского: Святополк был зятем польского короля Болеслава и при стесненных обстоятельствах мог, конечно, рассчитывать на поддержку своего тестя. Но кроме Святополка был ведь еще и Ярослав, сидевший в Новгороде, и Мстислав, княживший в Тьмутаракани. Добавьте сюда еще двух сыновей Владимира, Судислава и Святослава, о которых наш признанный летописец глухо упоминает. Киевский князь, судя по всему, осознавал трудность задачи, стоящей перед ним, что, однако, не охладило его пыла. К сожалению для Владимира, вмешалась сила, над которой ни один князь не властен. Владимир умер, а обстоятельства его смерти, путано изложенные Нестором, позволили Льву Прозорову сделать предположение, что здесь не обошлось без вмешательства языческих богов. Не знаю как боги, а вот их волхвы вполне могли отомстить руками своих сторонников князю-отступнику. Что из себя представляли эти волхвы, читатель может уяснить из моего романа "Белые Волки Перуна", размещенного на этом сайте. Так или иначе, но Владимир умер, не довершив начатого. Судя по тому, что пишет Нестор, его горячие сторонники впали после этого в растерянность. Они пытались скрыть смерть князя до возвращения Бориса, ходившего с ратью на печенегов, но им это не удалось, а потому и триумфальное возвращение молодого княжича в родной город не состоялось. Он вынужден был остановится на Альте и ждать сигнала от своих киевских сторонников. К сожалению для княжича, его противники оказались расторопнее.

Вообще-то, если придерживаться версии, изложенной летописцем Нестором, то поведение Святополка не укладывается ни в какую логику, даже шизофреническую. Он ведь законный наследник, а потому княжеский стол занял по праву. Якобы его не любили киевляне. Можно подумать, что во Владимире они души не чаяли. Если Святополку и нужно было кого-то опасаться, так это Ярослава Новгородского, который, согласно бытовавшим на Руси законам, по которым старший в роду Рюриковичей становился великим князем, являлся его законным преемником. А ведь между Борисом и великим столом были еще Мстислав, Судислав и Святослав. Зачем в таком случае Святополку убивать Бориса? Только потому что княжича любили киевляне? А Глеба зачем он убил? Какую опасность мог представлять этот юнец для умудренного жизнью князя Туровского? Единственное внятное объяснение, которое можно услышать от наших историков поражает своей наивностью. Злодей он, этот Святополк, возможно даже нехристь, чего же вы хотите? Лорд Макбет киевского уезда. Словом, Окаянный, что возьмешь. Тем не менее, «Повесть временных лет» дает нам такие леденящие душу подробности убийства Бориса, словно Нестор подслушивал под дверью, пока Святополк договаривался с вышгородскими боярами. Что касается меня, то я не верю ни в безумие, ни в окаянство Святополка. Не мог князь Туровский составить заговор против князя Киевского и его отпрысков, сидя в темнице чужого для него города. Его вина лишь в том, что он согласился возглавить антивизантийскую партию, когда печальники славянских богов уже проделали всю грязную и кровавую работу. Впрочем, в свое оправдание последние могли заявить, что начало междоусобной распре положил князь Владимир, возжелавший возвысить своих младших сыновей в ущерб сыновьям старшим, действуя вопреки обычаю и закону. Проживи Владимир еще немного, он, скорее всего, воплотил бы в жизнь свой замысел, не постеснявшись отправить на тот свет своих собственных старших сыновей. Или отправить их в изгнание. Этот мягкий вариант я приберег специально для гуманистов и поклонников Крестителя Руси. Владимир Святой принадлежал к тем людям, которые сказавши «а», говорят следом и «б». События, происходившие в Новгороде, на мой взгляд это подтверждают. Для начала дадим слово Нестору с его «Повестью временных лет»:

«6522 (1014). Когда Ярослав был в Новгороде, давал он по условию в Киев две тысячи гривен от года до года, а тысячу раздавал в Новгороде дружине. И так давали все новгородские посадники, а Ярослав не давал этого в Киев отцу своему. И сказал Владимир: «Расчищайте пути и мостите мосты», ибо хотел идти войною на Ярослава, на сына своего, но разболелся. В год 6523 (1015). Когда Владимир собрался идти против Ярослава, Ярослав, послав за море, привел варягов, так как боялся отца своего; но Бог не дал дьяволу радости.»

Далее Нестор рассказывает о смерти Владимира и бесчинствах Святополка, событиях нам уже известных и лишь потом вновь возвращается в Новгород:

«Когда Ярослав не знал еще об отцовской смерти, было у него множество варягов, и творили они насилие новгородцам и женам их. Новгородцы восстали и перебили варягов во дворе Поромоньем. И разгневался Ярослав, и пошел в село Ракомо, сел там во дворе. И послал к новгородцам сказать: «Мне уже тех не воскресить». И призвал к себе лучших мужей, которые перебили варягов, и, обманув их, перебил. В ту же ночь пришла ему весть из Киева от сестры его Предславы: «Отец твой умер, а Святополк сидит в Киеве, убил Бориса, а на Глеба послал, берегись его очень». Услышав это, печален был Ярослав и об отце, и о братьях, и о дружине. На другой день, собрав остаток новгородцев, сказал Ярослав: «О милая моя дружина, которую я вчера перебил, а сегодня она оказалась нужна». Утер слезы и обратился к ним на вече: «Отец мой умер, а Святополк сидит в Киеве и убивает братьев своих». И сказали новгородцы: «Хотя, князь, и иссечены братья наши, - можем за тебя бороться!». И собрал Ярослав тысячу варягов, а других воинов 40 000, и пошел на Святополка, призвав Бога в свидетели своей правды и сказав: «Не я начал избивать братьев моих, но он; да будет Бог мстителем за кровь братьев моих, потому что без вины пролил он праведную кровь Бориса и Глеба. Или же и мне то же сделать? Рассуди меня, Господи, по правде, да прекратятся злодеяния грешного». И пошел на Святополка.»

В то, что Новгород не хотел платить дань Киеву, я охотно верю, ибо собранные средства шли на обустройство южных рубежей Руси, до которых северянам дела не было. Естественным в этом случае кажется и решение князя наказать строптивых новгородцев. Зато поведение Ярослава в этой связи более, чем странное – пожалел для отца и великого князя две тысячи гривен? Но ведь призвание варягов наверняка влетело ему в копеечку. А ведь этого самого Ярослава недаром в последствии назовут Мудрым. Что касается поведения новгородцев, то оно вообще не укладывается в рамки здравого смысла. Какие-то пришлые варяги начинают утеснять новгородцев и насиловать их жен. Какое сердце это выдержит? Естественно, новгородцы дают отпор наглецам. А князь Новгородский, вместо того, чтобы признать правоту обиженных, коварно приглашает их на пир и убивает самым подлым образом. Причем речь то идет о самых знатных и влиятельных мужах Великого Новгорода, у которых в городе масса сторонников и родственников. И эти родственники и сторонники только что убитых людей, не только прощают коварного князя, но и готовы вместе с ним мстить Святополку за невинно убиенных княжичей Бориса и Глеба. Воля ваша, но я Нестору не верю. Какое дело новгородцам до Бориса и Глеба, если они еще не успели похоронить убитых князем Ярославом родных и близких? И с чего это вдруг они стали брататься с варягами, которых совсем недавно считали лютыми ворогами. Все это нагромождение приведенных Нестором фактов выстраивается в логическую цепочку только в том случае, если события в Новгороде развивались по киевскому сценарию. Если в Новгороде, как и в Киеве, существовало две враждующих партии – христианская и антихристианская. Узнав о том, что Владимир бросил Святополка в темницу, Ярослав делает вполне естественный в его положении вывод – следующим будет он, князь Новгородский. Причем устранить его могут руками новгородцев-христиан. Именно поэтому он приглашает варягов, то есть жителей южного берега Балтийского моря, в ту пору сплошь приверженцев славянской религии. Скорее всего, Ярослав к тому времени уже успел креститься, но ситуация заставляет его возглавить именно антихристианскую партию. Видимо, он действительно готовиться к войне с отцом, пытаясь отстоять свои права на наследство. Но идти на Киев, оставляя Новгород в руках сторонников князя Владимира и опекаемой им Македонской династии, было бы безумием. Трудно сказать, насколько точно Нестор передает ход событий в Новгороде. Не исключено, что Ярослав действительно приглашает на пир наиболее видных представителей христианской партии и убивает их. Возможно, далеко не все в городе одобрили его действия, но, судя по всему, сторонников славянский богов в Новгороде оказалось много больше, чем печальников пришлого бога, и именно они выразили Ярославу одобрение на вече и изъявили готовность поддержать его в походе на Киев.

Проблема Святополка была в том, что антихристианская партия не видела в нем своего вождя. Скорее всего, князь Туровский в их глазах оказался слишком тесно связан с другой ветвью христианства – западной, и именно это обстоятельство предопределило поражение Святополка и его дальнейшую незавидную судьбу. Он еще вернется в Киев при помощи своего тестя Болеслава Польского, но удержаться на великом столе ему не удастся все по той же причине – он чужой как для «византийцев», так и для их оппонентов. А пока после почти трехмесячного противостояния на Днепре победу в битве одерживает Ярослав и его сторонники, приверженцы славянских богов. Об этом кстати говорит одна строка в «Повести временных лет» вроде бы по недосмотру оставленная Нестором:

«В год 6525 (1017). Ярослав пошел в Киев, и погорели церкви.»

Надо полагать погорели они не сами по себе. Приверженцы славянских богов не отказали себе в удовольствии разрушить чужие святыни в отместку за святыни свои, поруганные христолюбивым князем Владимиром. Трудно сказать, какой была бы наша история, равно как и история Византии, если бы замысел Владимира удался. Очень может быть, что молодое вино, влитое в старые мехи, позволило бы Византии устоять в вихре перемен. Зато не было бы России, ибо весь потенциал ее будущего величия ушел бы на обновление обветшавшей империи, скорее всего, вполне заслужившую свою незавидную участь. Жертва, которую пытался принести Владимир во спасение гибнущей колыбели христианства, была первой, но далеко не последней со стороны русских князей. Однако это уже тема другого разговора.

Назад Вперед