НАЗАД | ВПЕРЕД


РОЖДЕНИЕ ИМПЕРИИ

РУСЬ И ОРДА



ДМИТРИЙ ДОНСКОЙ И ТОХТАМЫШ

МИТРОПОЛИТ АЛЕКСИЙ И КНЯЗЬ ДМИТРИЙalek10.jpg

ДМИТРИЙ МОСКОВСКИЙ И МИХАИЛ ТВЕРСКОЙalek11.jpg

КНЯЗЬ ДМИТРИЙ И ХАН МАМАЙ alek12.jpg

КУЛИКОВСКАЯ БИТВА alek13.jpg

Победа Руси под главенством Москвы на Куликовом поле имела огромное значение для всей Руси. Особенно сильно должна была почувствовать последствия этого события союзница Мамая , Литва, под властью которой тогда находилась значительная часть Киевской Руси. Вот что пишет по этому поводу польский историк Колянковский:

«Решительная победа Москвы на поле Куликовом была не только серьезным ударом для внутренней политики Ягеллы, но могла стать настоящей катастрофой для авторитета литовской власти над Русью. Ведь русский православный князь, разгромив одним ударом все татарские орды, разрушил могущество грозного до этого дня властелина всей Руси, отодвинув в тень все усилия в этом направлении литовских князей. . . В Москве сидит потомок Владимира Святого и Мономаха, властитель, который теперь в первый раз начинает пользоваться титулом освободителя Руси, «великого князя всея Руси».

Очень характерно в этой связи поведение митрополита Киприана, поставленного в Киеве литовской властью в целях изолировать в церковном отношении от митрополита Алексия, находившегося в Москве, часть Руси, входившую в состав Литовского княжества. После Куликовской битвы Киприан переходит в Москву и делается митрополитом «всея Руси».

Ягайло отнюдь не был искренним сторонником Мамая, отлично понимая, что усиление «Крымского хана» для Литвы не менее опасно, чем для Москвы. Именно поэтому он не спешил присоединиться к Мамаю на Куликовом поле, заняв по сути выжидательную позицию. К слову, как и князь Олег Рязанский, еще один «доброхот» Дмитрия Московского. Немудрено, что литовские и рязанские отряды принялись грабить возвращающихся с Куликова поля победителей. Однако сам Ягайло вступить в открытую схватку с поредевшей московской ратью не решился и поспешно отступил в Литву.

Видимо, невразумительная позиция Ягайло и стремительно взошедшая звезда победителя Куликовской битвы, всколыхнувшая промосковские настроения в русских, православных землях княжества Литовского подвигла противников великого Ягайло на решительные действия. В 1381 году Кейстут, дядя Ягайло, ориентировавшийся в своей политике более на Восток, нежели на Запад, и воевавший во время похода Ягайло к Дону с Орденом в Жмуди, сумел отстранить Ягайло от власти в Литве и заключил союз с Москвой. Однако правление Кейстута было крайне непродолжительным, вскоре он был убит на пиру, к власти вернулся Ягайло, а Витовт, сын Кейстута, был заключён в тюрьму. Под 1381 годом летописи сообщают:

«Был велик мятеж в Литве и встали сами на себя и убили великого князя Кейстута Гедеминовича и бояр его, а сын его, князь Витовт, бежал в немцы, и много зла сотворил земле Литовской».

Надо полагать Ягайло отлично понимал, кто виновник его едва не состоявшегося падения и затаил злобу и против Дмитрия Донского и против митрополита Киприана. Смерть Кейстута еще ничего не решила в московско-литовских отношениях, ибо авторитет Дмитрия Донского по-прежнему был высок. Видимо, в Москве, в окружении великого князя, особенно с переездом Киприана, вызрел замысел объединения всех русских земель не только под эгидой митрополита «всея Руси», но и князя «всея Руси». Однако сильно поредевшей рати московского князя Дмитрия Ивановича вряд ли удалось бы без существенной поддержки со стороны вырвать из под власти великого князя Литовского если не все, то хотя бы значительную часть русских земель. «Велик мятеж» в Литве, отнюдь не завершившийся со смертью Кейстута, мог этому поспособствовать.
Однако успешной войне с Литвой должны были сопутствовать два фактора: первое, усиление «самовластья» великого князя Дмитрия не только во Владимирском княжестве, но и во всей Северо-Восточной Руси, второе: обретение сильного и заинтересованного в успехе предприятия союзника. А таким союзником в борьбе с великим князем Литовским мог быть только один человек – хан Тохтамыш .

Узнав о результатах Куликовской битвы, в том числе и от послов Дмитрия Донского, Тохтамыш сформировал экспедиционный корпус, чтобы добить поверженного врага, и форсированным маршем двинулся в Северное Причерноморье на Мамая, уже подготовившего войско для нового похода на Москву. На реке Калке, возле современного Мариуполя, их войска встретились. Часть темников Мамая со своими людьми перешла на сторону Тохтамыша, что в конечном итоге решило исход битвы в его пользу. Мамай бежал в Крым, где и был убит генуэзцами.

Воцарившись в Сарае, Тохтамыш поспешил отправить в Москву дружественное посольство с извещением об уничтожении их общего врага Мамая и о принятии им, Тохтамышем, власти над Золотой Ордой.
Дмитрий принял этих послов с большой честью, отпустил их с дорогими подарками, но не поднимал вопроса о продолжении зависимых отношений к Орде. Наши историки в подавляющем своем большинстве считают, что поход Тохтамыша на Москву был ответом на отказ Дмитрия Донского платить дань. Вот что пишет в частности по этому поводу Горский, автор книги «Москва и Орда»:

«Его поход нельзя расценивать как месть за поражение Мамая на Куликовом поле (хотя среди бывших мамаевых татар, вошедших в войска Тохтамыша, такой мотив наверняка имел место), поскольку, разгромив узурпатора, Дмитрий фактически оказал (не желая того, разумеется) Тохтамышу услугу, облегчив ему приход к власти, и гневаться хану было не на что. Только когда Тохтамыш понял, что воодушевленные Куликовской победой москвичи не собираются выполнять вассальные обязательства (при том, что формально великий князь признал хана сюзереном), он решил прибегнуть к военной силе, чтобы заставить Дмитрия соблюдать их.»

Согласно официальной версии, Тохтамыш шел на Москву. Но он почему-то не взял с собой ни пехоты, ни обозов, ни осадных орудий. А ведь Москва к этому времени уже была окружена каменной стеной, прочность которых была проверена двумя литовскими нашествиями. Тохтамыш, опытный полководец, не мог не понимать, что взять такой город без помощи осадных машин невозможно. Собственно, это с очевидностью подтвердилось в дальнейшем. Москву Тохтамыш захватил только хитростью при весьма сомнительных обстоятельствах. Вот что сообщает о новом ордынском походе «Повесть о нашествии Тохтамыша»:

«А сам потщася яростию, собрав воинов многих, двинулся к Волге, со всею силою своею перевезся на эту сторону Волги, со всеми своими князьями, с безбожными воинами, с татарскими полками, и пошел изгоном на великого князя Дмитрия Ивановича и на всю Русь. Вел же рать внезапно, тайным умением и разбойничьим злохитрием – не давая вести вперед себя, да не услышано будет на Руси устремление его».

Первая странность заключается в том, что к Тохтамышу присоединились с отрядами сыновья Дмитрия Константиновича Нижегородского, Василий и Семен. Можно, конечно, предположить, что тем самым князь Нижегородский спасал свою землю от разорения, а потому послал сыновей навстречу ордынцам. Но в том-то и дело, что Тохтамыш нижегородчину разорять не собирался, и Василию с Семеном пришлось догонять его на марше близ границы с Рязанским княжеством. В летописи присутствует важное слово «изгоном», то есть без обозов и прочего снаряжения «о двухконь». «Внезапно» и «тайным умением» тоже не стыкуются со следующим сообщением московского летописца:

«А князь Олег Рязанский встретил царя Тохтамыша прежде даже, чем тот вошел в землю Рязанскую, и бил ему челом, и был ему помощником на победу Руси, но и споспешником на пакость христианам. И иные некие словеса произнес о том, как пленить землю Русскую, как без труда взять каменный град Москву, как победить и издобыть князя Дмитрия. Еще же к тому обвел царя около всей своей отчины, Рязанской земли, ибо хотел добра не нам, но своему княжению помогал»

Выходит о Тохтамышевой рати знают и Дмитрий Константинович Нижегородский и Олег Рязанский, и только великий князь «всея Руси» Дмитрий Иванович Донской не в курсе. Причем настолько не в курсе, что вынужден при извести о приближении ордынцев бежать из Москвы в Кострому, бросив жену и митрополита Киприана. Если верить летописцам и историкам, то «отъехал» он в Кострому исключительно для того, чтобы собрать войско. В принципе пока нет никаких оснований подозревать Дмитрия Донского в трусости или подлости (родную жену не пожалел, не говоря уже о митрополите), поскольку оставил он их не в степи, а в хорошо укрепленном городе. Однако «Повесть о нашествии Тохтамыша» вносит в эту версию существенные коррективы:

«Услышав же князь великий таковую весть, что идет на него сам царь с множеством силы своей, начал собирать воинов и соединять полки свои, и выехал из града Москвы, хотя идти против татар. И тут начали думу думати князь же Дмитрий с прочими князьями русскими, и с воеводами, и с думцами, и с велможами, с боярами старейшими, и всячески гадали. И обретеся в князья розность, и не хотели пособлять друг другу, и не изволили помогать брат брату…, было же промеж ними не единачество, но неимоверство».

Следовательно Дмитрий вовсе не бежит в Кострому, он, как и положено великому князю выступает навстречу врагу, но… «войско взбунтовалось». Возникло между князьями, воеводами «не единачество, но неимоверство». Испугались Тохтамыша, или была у князей и бояр другая причина, чтобы выступить против великого князя? Дальше ситуация разворачивается еще более странно. Не только «войско взбунтовалось», но и москвичи, пережившие, к слову, ни одну осаду, вдруг впадают в панику. Согласно официальной версии: одни желают бежать из города, другие их не пускают.

«А на Москве была замятня великая и мятеж велик зело. Были люди в смущении, словно овцы, не имеющие пастуха, гражданский народ взмятошася и всколибашася как пьяные. Одни сидеть хотели, затворившись в граде, а другие бежать помышляли. И была промеж ими распря великая: одни с рухлядью в град вмещахуся, а другие из града бежали, будучи ограбленными».

Итак, в летописи открытым текстом говорится, что на Москве вспыхнул мятеж. Мятеж – это неповиновение существующей власти, восстание против Дмитрия. Эту версию подтверждают и другие источники: «Люди сташа вечем, митрополита и великую княгиню ограбили и едва вон из города отпустили» (Тверская летопись), а также: «И великую княгиню Евдокею преобидели» (Никоновская летопись). То есть гнев восставших был направлен и на супругу Дмитрия Ивановича.

По сведениям большинства летописей, митрополит Киприан оставался в Москве некоторое время после того, как власть перешла к вечу, но затем ему удалось добиться у горожан позволения уйти из города вместе с великой княгиней.
Интересно, что одни жители, со всем своим имуществом, из мятежной Москвы бежали (видимо, вслед за бежавшим от собственной армии Дмитрием), а другие, наоборот, въезжали в Москву со всеми пожитками. Между теми и другими была «распря», московское общество раскололось.

«И сотвориша вече, позвонили во все колокола. И встали вечем народи мятежници, недобрии человецы, людие крамолници: хотящих выйти из града не только не пускали вон из града, но и грабили, ни самого митрополита не постыдившись, ни бояр лучших не усрамишись, не усрамившись седин старцев многолетних. Но на всех огрозишася, стали на всех вратах городских, сверху камением шибаху, а внизу на земле с рогатинами, и с сулицами, и с обнаженным оружием стояли, и не давали вылезти из града, и едва умолены были позднее некогда выпустили их из града, и то ограбили».

А ведь в городе был гарнизон, были бояре со своими вооруженными дружинниками, которые просто обязаны были подавить мятеж в зародыше. Однако почему-то не подавили. И тут на память всплывает горькая участь сына тысяцкого, Ивана Васильевича Вельяминова, публично казненного в Москве накануне Куликовской битвы. И сразу же все становится на свои места. Далеко не все в Москве и Владимирском княжестве, не говоря уже о всей Северо-Восточной Руси были довольны правлением Дмитрия Ивановича Московского. Поставьте себя на их место. Князья, бояре, дети боярские, дружинники бились не щадя живота своего в Куликовской битве, потеряли на бранном поле своих родных и близких, а получили вместо «самовластца» ордынского, «самовластца» московского. Видимо, Дмитрий Донской, окрыленный победой, слишком туго стал закручивать гайки…

Очень интересную версию выдвинул А. Быков, автор книги «Эпоха Куликовской битвы». По его мнению, великий князь Дмитрий Иванович собирал рать вовсе не против ордынцев, а против Ягайло Литовского, хлипко тогда сидевшего на великокняжеском столе. А Тохтамыш вел своих ордынцев на помощь великому князю Дмитрию. Но этому походу против Ягайло Литовского помешали сначала бунт в войске против Дмитрия, а потом мятеж пролитовски настроенных бояр и купцов в Москве. Вот почему оборону Москвы возглавили князь Остей, невесть откуда взявшийся, и суконщик с отнюдь не православным именем Адам.

Для Тохтамыша признание его «царских» прав со стороны «первого вассала короны» Дмитрия Ивановича было важнее, чем даже размер дани. Тохтамыш ведь только-только утвердился в Сарае и хотя, в отличие от Мамая, он был Чингизидом, это не решало всех его проблем. Чингизидов в расползающейся на куски ордынской империи было еще больше, чем Рюриковичей на Руси. И любой из них мог при помощи того же Тимура изгнать его из Сарая. Впоследствии все так и случилось, но уже после смерти Дмитрий Донского.

Трудно сказать, как сложились бы отношения между Дмитрием и Тохтамышем, между Русью и Ордой, если бы поход против Ягайло оказался успешным. Не исключаю, что Русь, как Восточная так и Западная, обрела бы независимость. Однако Дмитрий Донской получил удар там, где он менее всего ожидал. Его фактически предали люди, с которыми он стоял бок о бок на Куликовом поле. Даже двоюродный брат Владимир Андреевич, чей город Серпухов Тохтамыш, к слову, сжег и, возможно, далеко не случайно, пальцем не пошевелил, чтобы помочь великому князю. Он так и простоял с большой ратью, собранной вероятно для похода против Ягайло, у Волока Ламского, соблюдая «нейтралитет». А единственным его деянием в эту пору стал разгром шайки ордынских мародеров, неосторожно вторгшихся вглубь чужой территории. Еще одним городом, разоренным Тохтамышем, оказался Переяславль-Залесский, где княжил отец Остея Дмитрий Ольгердович.

Москва была взята при столь странных обстоятельствах, что ни один летописец или историк, остающийся в плену традиционной версии, так и не мог внятно объяснить, какого собственно рожна Остей Дмитриевич поверил Тохтамышу и отворил перед ним ворота, когда никакой нужды в этом не было. Единственное внятное объяснение этой несуразицы дает все тот же Быков. Князь Остей вел переговоры о сдаче не с Тохтамышем, а с сыновьями Дмитрия Константиновича Нижегородского, который наверняка был одним из активнейших участников заговора против своего зятя Дмитрия Донского. Конечно, Остей об этом знал, но ему, видимо, не пришло в голову, что позицию под давлением обстоятельств можно и поменять, причем в очень короткие сроки.
Ордынцы вошли в город и перебили от 12 до 24 тысяч человек по разным подсчетах. Их похороны оплатил из своего кармана великий князь, вернувшийся на пепелище. А Тохтамыш увел свои войска в Сарай. Он-то в любом случае остался в выигрыше. После всех этих одновременно и странных и страшных событий у Дмитрия Донского не оставалось уже никакого другого выбора, как только платить дань Орде.

«По делам получается, что Тохтамыш на протяжении всего своего похода действовал в интересах Дмитрия Ивановича. И разгром восставшей против Дмитрия Москвы, и разорение княжества Рязанского можно рассматривать как ответный шаг Тохтамыша, благодарного Дмитрию за те жертвы, которые понесло Московское княжество на Куликовом поле.
И новый царь Золотой Орды, царство которого заработано в том числе и легшими костьми у Непрядвы полками Дмитрия, таким образом просто поддержал пошатнувшуюся власть своего верного и очень ценного вассала. И одновременно сохранил власть Орды над Москвой. А ведь власть эта могла бы уйти из Тохтамышевых рук, если бы пролитовский переворот в Московском княжестве удался!»
(Быков. «Эпоха Куликовской битвы»)