РОЖДЕНИЕ ИМПЕРИИ
                                        Авторский сайт писателя Сергея Шведова

ГЛАВНАЯglav.jpg"

ИМЯ БОГАserg7.jpg"

РЕЛИГИЯ СЛАВЯНserg8.jpg"

ИСТОРИЧЕСКИЕ РОМАНЫserg9.jpg"

СТАТЬИ ПО ИСТОРИИistor.jpg"

АРИЙСКИЙ ПРОСТОРarii1.jpg"

ВЕЛИКАЯ СКИФИЯserg10.jpg"

ВЕЛИКОЕ ПЕРЕСЕЛЕНИЕ НАРОДОВserg12.jpg"

СЛАВЯНЕserg13.jpg"

КИЕВСКАЯ РУСЬserg11.jpg"

РУССКИЕ КНЯЗЬЯserg14.jpg

БЫТ КИЕВСКОЙ РУСИ
serg15.jpg

ГОРОДА КИЕВСКОЙ РУСИserg16.jpg

КНЯЖЕСТВА КИЕВСКОЙ РУСИserg17.jpg

СРЕДНЕВЕКОВАЯ ЕВРОПАserg18.jpg

ИСТОРИЯ АНГЛИИserg33.jpg

ИСТОРИЯ ФРАНЦИИfr010.jpg

ВИЗАНТИЯ И КРЕСТОНОСЦЫserg19.jpg

КРЕСТОВЫЕ ПОХОДЫ
serg20.jpg

РЫЦАРСКИЕ ОРДЕНЫ
orden1000.jpg

ОРДАorda1000.jpg

РУСЬ И ОРДАrusorda01.jpg

МОСКОВСКАЯ РУСЬmoskva01.jpg

ПИРАТЫpirat444.jpg

ЗЛОДЕИ И АВАНТЮРИСТЫzlodei444.jpg

БИБЛИОТЕКАserg21.jpg

ПОЭЗИЯstihi1.jpg

ДЕТЕКТИВЫserg22.jpg

ФАНТАСТИКАserg23.jpg

ЮМОРИСТИЧЕСКАЯ ФАНТАСТИКАgumor.jpg

НЕЧИСТАЯ СИЛАserg24.jpg

ЮМОРserg25.jpg

АКВАРИУМserg26.jpg





РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ


ФЕДОР АЛЕКСЕЕВИЧ


СОФЬЯ АЛЕКСЕЕВНА


ЮНОСТЬ ПЕТРА


ПОЛТАВСКАЯ БИТВА


СЕВЕРНАЯ ВОЙНА


РЕФОРМЫ ПЕТРА


ЕКАТЕРИНА I


ПЕТР II


АННА ИОАНОВНА


АННА ЛЕОПОЛЬДОВНА


ЕЛИЗАВЕТА ПЕТРОВНА


ПРАВЛЕНИЕ ЕЛИЗАВЕТЫ


ПЕТР III


ЕКАТЕРИНА II


ИМПЕРАТРИЦА


ВОЙНЫ С ТУРЦИЕЙ



ПАВЕЛ I




РОССИЙСКАЯ АРМИЯ (1)




РОССИЙСКАЯ АРМИЯ (2)





РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ (18 век)





ПЕТР III (1761-1762)






Десятого февраля 1728 года в столице маленького германского герцогства Голштейн городе Киле родился мальчик, в котором соединилась кровь правителей России и Швеции. Отец ребенка, герцог Голштейн Готторпский Карл Фридрих, был племянником короля Карла XII, а мать, цесаревна Анна Петровна, — дочерью Петра I. Мальчик был наречен Карлом Петром Ульрихом в честь двух великих монархов и своей бабушки Ульрики Элеоноры — старшей сестры Карла XII. По сложившейся династической ситуации голштейнский принц получил права как на российскую, так и на шведскую корону.
Через три месяца после рождения ребенка его мать умерла от сильной простуды, а в 1739 году в возрасте одиннадцати лет он потерял и отца. По свидетельству современников, герцог мало интересовался сыном и успел передать ему только «несчастную страсть к военщине». Еще более равнодушен к мальчику был его дядя и опекун — ленивый и апатичный епископ Адольф-Фридрих, доверивший воспитание ребенка людям грубым и невежественным. Неудивительно, что характер его подопечного оказался испорченным: в добром и послушном от природы ребенке поселился бестолковый демон противоречия, обуревавший его в течение всей дальнейшей жизни.
Отрицательное отношение воспитателей голштейнского принца к России объясняется тем, что мальчика начали готовить к принятию шведской короны, потеряв всякую надежду на воцарение его в далекой Московии.

В июле 1741 года Швеция при поддержке союзной с ней Франции развязала войну против России под предлогом защиты прав на престол Елизаветы Петровны и ее племянника. Шведы даже хотели взять Карла Петра Ульриха в свою армию, рассчитывая, что присутствие в ней внука Петра I деморализует русские войска и поможет свергнуть правительство Анны Леопольдовны в результате интервенции. Этим планам не суждено было осуществиться, поскольку дядя юного голштейнского принца не дал согласия на участие его в подобной авантюре, а Елизавета Петровна сумела захватить престол без помощи шведского оружия.
Новая императрица поспешила вызвать племянника в Россию. Седьмого февраля 1742 года он прибыл в Петербург и был радушно встречен Елизаветой, обещавшей стать ему второй матерью. Через три дня двор с пышностью отпраздновал четырнадцатилетие голштейнского принца. Императрица приняла решение объявить его наследником престола, но до этого ему предстояло перейти в православие.

"Радость Елизаветы Петровны от встречи с сыном любимой сестры несколько омрачалась заметными странностями в характере, манере поведения и даже внешности племянника. Небольшого роста, чрезвычайно бледный и худощавый, с напудренными белокурыми волосами, он выглядел моложе своих лет и казался слабым и болезненным ребенком. Держался он вытянувшись, как оловянный солдатик, и говорил чересчур громко, даже крикливо, пытаясь изъясняться на ломаном французско-немецком языке. Императрица особенно поразилась недостаткам его умственного развития и обратила преимущественное внимание на образование мальчика. Русским послам за границей было предписано разыскать и прислать в Петербург описания лучших систем воспитания, однако выбор Елизаветы Петровны в конце концов остановился на педагогическом труде, написанном в России. Автором его был член Петербургской академии наук Яков Яковлевич Штелин, носивший странное для современного читателя звание ординарного профессора поэзии и элоквенции (красноречия)." (Наумов. "Петр III")

Помимо академика, у мальчика были другие учителя и наставники, Много внимания уделялось его обучению русскому языку. Благодаря прекрасной памяти он быстро научился говорить, но никогда не знал язык как следует и плохо писал, предпочитая для этой цели французский. Особенно Карл Петр Ульрих ненавидел занятия с балетмейстером, но они были совершенно необходимы при дворе Елизаветы, танцевавшей лучше всех в Петербурге.
Учебные занятия Карла Петра Ульриха несколько раз прерывались, когда юношу готовили к переходу в православие. Усвоение догматов греко-российской веры давалось ему тяжело из за его упрямства и привычки во всем противоречить. Кроме того, в Голштейне он успел уже в известной мере проникнуться духом протестантской религии. Многие современники утверждали, что в душе будущий император так и остался лютеранином; им можно поверить, поскольку протестантизм больше подходил складу его характера.
Седьмого ноября 1742 года Карл Петр Ульрих был крещен по православному обряду и получил имя Петр Федорович и титул великого князя. В тот же день был издан манифест о назначении его наследником российского престола.

Елизавета Петровна задалась целью поскорее женить племянника. Его невеста София Фредерика Августа Ангальт Цербстская (в крещении Екатерина Алексеевна) была на год моложе нареченного и приходилась ему троюродной сестрой. Она прибыла с матерью в Петербург в феврале 1744 года. Первый разговор будущих супругов наедине был весьма примечателен. Петр Федорович вначале порадовался возможности говорить с девушкой по родственному, как с сестрой, а потом рассказал ей, что влюблен в одну из фрейлин и хотел бы жениться на ней, но готов покориться воле тетушки. Между женихом и невестой завязались дружеские отношения, носившие ребяческий оттенок из за характера великого князя и юного возраста их обоих. Но такая дружба оказалась недолговечной и не переросла ни во что большее. Уже в мае следующего года Петр Федорович потерял к невесте интерес, а самой ей была неприятна даже мысль о предстоящем замужестве. Однако события разворачивались своим чередом, и никого не интересовали эмоции молодых людей, не принадлежавших самим себе. Двадцать первого августа 1745 года в церкви Казанской Богородицы состоялось венчание великокняжеской четы, положившее начало одному из самых несчастных браков. Психологическая несовместимость Петра и его супруги стала заметна с первых дней их совместной жизни.

" Екатерине особенно чужды были увлечения ее мужа. По ее словам, подтверждаемым современниками, он имел два любимых дела: «одно — пилить на скрипке, другое — дрессировать для охоты пуделей». Кроме того, она часто вспоминает, как ее супруг самозабвенно играл в солдатики и в куклы. Аналогичные свидетельства мы находим у Штелина, который даже составил список странных увлечений своего ученика, пытаясь его этим устыдить. Однако удивительные развлечения женатого молодого человека не прекращались, и наставник едва умудрялся спасать от них отведенные на учебу утренние часы. Заметим, однако, что в странных занятиях семнадцатилетнего наследника российского престола не следует искать признаки умственной недоразвитости: игра в солдатики была делом нешуточным, поскольку молодому человеку попросту не позволяли иначе реализовать свою тягу к военному искусству. Получив впоследствии возможность проводить настоящие маневры в Ораниенбауме, он перестал разучивать боевые построения на столе. Куклы также не были забавой идиота: великий князь вполне серьезно занимался созданием кукольного театра, который, как мы знаем, может представлять собой род деятельности весьма почтенных людей. Несправедливо было бы упрекать Петра Федоровича в бессмысленности подобного времяпрепровождения, так как он почти не допускался Елизаветой Петровной к государственным делам и был вынужден искать применение переполнявшей его энергии." (Наумов "Петр III")

Встречающаяся в литературе версия об умственной неполноценности этого человека не подтверждается историческими источниками. Французский дипломат и писатель Клод Карломан Рюльер, лично наблюдавший Петра III во время своего пребывания в Петербурге, отмечал у него живой ум. Штелин, знавший способности своего ученика лучше других, говорил, что он «от природы судит довольно хорошо» и, кроме того, «довольно остроумен, в особенности в спорах». Но следует признать, что Петр отличался заметной инфантильностью и не любил напряженной работы ума: он соображал быстро, но поверхностно, не вникая зачастую в суть стоящей перед ним проблемы и обращая внимание преимущественно на внешнюю сторону предметов и явлений. Подобные недостатки мышления весьма распространены и вовсе не свидетельствуют об отсутствии умственных способностей.
Странности во взаимном обращении Петра и Екатерины бросались в глаза всему двору и очень беспокоили Елизавету Петровну. С целью морального воздействия на молодоженов императрица в мае 1746 года подчинила великокняжескую чету с ее свитой (так называемый «молодой двор») заботам обер гофмейстера Николая Наумовича Чоглокова и его жены Марьи Семеновны, своей двоюродной сестры. Брак наследника престола являлся делом государственным, поэтому инструкцию Чоглоковым поручено было написать канцлеру А.П. Бестужеву-Рюмину. Документ содержит уникальные сведения о Петре Федоровиче, который предстает на его страницах ребячливым непоседой, человеком маловоспитанным, но беззлобным, доверчивым и не гордым в обращении с простыми людьми.
В документе явственно проступают такие черты Петра Федоровича, как болтливость и откровенность, вредившие ему всю жизнь. Чоглоковы обязаны были следить за тем, чтобы он «более слушал, нежели говорил, более спрашивал, нежели рассказывал, поверенность свою предосторожно, а не ко всякому употреблял, а молчаливость за нужнейшее искусство великих государей поставлял".
Особое внимание в инструкции было обращено на необходимость нормализации брачных отношений великокняжеской четы. Основной упор делался на Екатерину, которая должна была «угождением, уступлением, любовью, приятностью и горячестью» добиться нежности супруга и обеспечить осуществление «полезных матерних видов» продолжения династии.
Если верить мемуарам Екатерины, Чоглоковы действительно приложили немало усилий для появления на свет Павла Петровича 20 сентября 1754 года. Она намекает даже, что они с этой целью устроили ей любовную связь с камер юнкером Сергеем Салтыковым. Вопрос слишком деликатен, чтобы трактовать его однозначно. Но нельзя не заметить сходства во внешности и в характерах Петра III и Павла I. Кроме того, Петр, вне сомнения, считал Павла своим сыном.
В тот год, когда родился первенец великокняжеской четы, началась любовная история Петра Федоровича, которая продлилась до конца его жизни. Сердце наследника престола завоевала юная фрейлина «молодого двора» графиня Елизавета Романовна Воронцова, крупная девушка с грубыми манерами и некрасивым лицом со следами оспы. Современники утверждали, что она похожа на трактирную служанку. Петр был по натуре влюбчив, и его вкусы имели широкий диапазон от некрасивой и сутулой Екатерины Бирон до общепризнанной красавицы Натальи Долгорукой. Как правило, его страсть вспыхивала мгновенно и так же быстро утихала, но привязанность к Воронцовой оставалась неизменной. Впоследствии любовь к Воронцовой в немалой степени предопределила несчастную участь Петра III, в чем ни он, ни она, в сущности, не были виноваты.
В конце следующего года Екатерина увлеклась польским графом Станиславом Понятовским, находившимся в то время в Петербурге в качестве секретаря английского посольства. Их связь обнаружил Петр Федорович, который предложил жене перестать обманывать друг друга. С этого времени они со своими «предметами» образовали своеобразный «квартет» приятелей и союзников. Понятовский вспоминал о том, как они несколько раз ужинали вчетвером, после чего великий князь уводил Воронцову со словами: «Ну, итак, мои дети, я вам больше не нужен, я думаю». Впрочем, близкие отношения великокняжеской четы, по видимому, еще не были окончательно прерваны. Девочка, родившаяся у Екатерины 9 сентября1757 года и нареченная великой княжной Анной Петровной, не вызывала у Петра Федоровича сомнений в своем отцовстве. Напротив, он, если верить Екатерине, «очень радовался рождению ребенка, устраивал у себя в комнате торжественные увеселения, велел праздновать это событие в Голштинии и с полным самодовольством принимал поздравления». Анна умерла от оспы в полуторагодовалом возрасте 12 апреля 1759 года. Примерно тогда же брак наследника престола окончательно приобрел формальный характер, хотя Екатерина рассчитывала остаться необходимой мужу, который по прежнему прибегал к ее поддержке и советам.

Долгое время основным серьезным занятием Петра Федоровича являлись дела по управлению Голштейном, владетельным герцогом которого он стал 7 мая 1745 года. Наследник российского престола горячо любил свою германскую родину, что обещало в дальнейшем серьезно осложнить внешнюю политику России.
Вероятно, голштейнский патриотизм Петра Федоровича укрепился в 1754 году, когда Елизавета Петровна разрешила ему выписать из Голштейна большой отряд солдат и офицеров. Теперь он смог проводить в подаренном ему Ораниенбауме настоящие маневры и всецело отдался своему любимому делу. По словам Штелина, прибывшие в Россию голштейнские офицеры «возбудили в великом князе ненависть против Дании и желание отмстить датчанам за отнятие Шлезвига. При этом было страшное хвастовство». В компании офицеров Петр Федорович пристрастился к вину и курению, что вредно отражалось на его легковозбудимой натуре. Кроме того, новые товарищи укрепили в нем преклонение перед Фридрихом II и прусскими военными порядками.
Между тем ожидалось вступление России в Семилетнюю войну. 14 марта 1756 года Елизавета Петровна вместе с Петром Федоровичем присутствовала на первом заседании Конференции при высочайшем дворе, после чего наследник престола стал считаться постоянным членом этого учреждения, призванного разрабатывать и осуществлять меры «к ослаблению короля прусского». Возможно, императрица рассчитывала, что ее племянник оценит оказанное ему доверие и в вопросе о предстоящей войне встанет на точку зрения правительства. Но Петр Федорович уже имел твердые убеждения в сфере внешней политики, являясь сторонником Пруссии и Англии и противником Австрии и Франции. Это проявилось со всей очевидностью в августе 1756 года, когда он отказался подписать решение Конференции о возобновлении русско-французских дипломатических отношений. В начале следующего года Петр Федорович, по словам Штелина, стал отказываться от подписей под протоколами Конференции, в которых находил решения о начале военных действий против Пруссии и союзнических «аудиенциях» российской, австрийской и французской дипломатии. Последняя подпись наследника престола под протоколом Конференции была поставлена 5 мая 1757 года, после чего он не участвовал в работе учреждения.
С этого времени Елизавета Петровна держала племянника в стороне от государственных дел и лишь 12 февраля 1759 года по рекомендации Шуваловых согласилась назначить его главным директором Сухопутного шляхетского кадетского корпуса. К управлению этим военно учебным заведением Петр отнесся с энтузиазмом: он присутствовал на занятиях, беседовал с учащимися, проявлял заботу об улучшении их бытовых условий, следил за обеспечением Корпуса всем необходимым, добился для него ряда привилегий, в том числе права печатать любые книги на русском, немецком и французском языках.

"Объективный портрет Петра Федоровича накануне его вступления на престол обрисовал французский дипломат Ж. Л. Фавье: «Вид у него вполне военного человека. Он постоянно затянут в мундир такого узкого и короткого покроя, который следует прусской моде еще в преувеличенном виде. Кроме того, он очень гордится тем, что легко переносит холод, жар и усталость. Враг всякой представительности и утонченности, он занимается исключительно смотрами, разводами и обучением воспитанников вверенного его попечениям Кадетского корпуса». Фавье находил в великом князе долю сходства с Петром I и Карлом XII, но подчеркивал, что «сходство это чисто внешнее. Он подражает обоим в простоте своих вкусов и в одежде… От Петра Великого он главным образом наследовал страсть к горячительным напиткам и в высшей степени безразборчивую фамильярность в обращении, за которую ему мало кто благодарен». Проницательный дипломат выделил те черты наследника престола, которые впоследствии повлияли на результаты его царствования: «Иностранец по рождению, он своим слишком явным предпочтением к немцам то и дело оскорбляет самолюбие народа, и без того в высшей степени исключительного и ревнивого к своей национальности. Мало набожный в своих приемах, он не сумел приобрести доверия духовенства… Погруженные в роскошь и бездействие придворные страшатся времени, когда ими будет управлять государь, одинаково суровый к самому себе и к другим. Казалось бы, что военные должны его любить, но на деле не так. Они видят в нем чересчур строгого начальника, который стремится их подчинить дисциплине иностранных генералов»." (Наумов. "Петр III")

Незадолго до кончины Елизаветы Петровны в кругу ее приближенных обсуждались возможности устранения Петра Федоровича от престолонаследия в пользу семилетнего Павла при регентстве матери или, возможно, И.И. Шувалова. Ходили слухи, что к таким мыслям склонялась недовольная своим племянником императрица. Реально помешать воцарению Петра Федоровича могли только Шуваловы, к которым великий князь долгое время относился неприязненно. Но в декабре 1761 года между ними произошло примирение при посредничестве близкого друга Ивана Шувалова — Алексея Петровича Мельгунова, являвшегося директором Сухопутного кадетского корпуса. Эта должность обеспечивала наибольшую близость к особе великого князя, благодаря чему Мельгунов смог, по выражению Екатерины, из прислужников Шуваловых сделаться их протектором. При поддержке шуваловского клана Петр Федорович уверенно вступил на престол и удивил всех неожиданными успехами.

"Вечером 25 декабря 1761 года Петр III, уже провозглашенный императором, учинил в куртажной галерее, традиционном месте проведения веселых придворных праздников, радостное пиршество, во время которого многие не скрывали ликования в связи со случившимся. И прежде всего сам Петр Федорович.
Первой важной переменой стала отставка генерал-прокурора князя Якова Петровича Шаховского и назначение на его место Александра Ивановича Глебова. По поводу этой перемены Екатерина заметила: «То есть слывущий честнейшим тогда человеком отставлен, а бездельником слывущий и от уголовного следствия спасенный Петром Шуваловым, сделан на его место генерал-прокурором».
Организацией похорон пришлось заниматься Екатерине Алексеевне, а Петр Федорович занимался другими делами: он переселил И. И. Шувалова из его покоев и разместился там сам, а Елизавете Воронцовой велел поселиться рядом. Все дни до погребения Елизаветы Петровны он ездил из дома в дом, празднуя Святки и принимая поздравления с восшествием на престол, что не только изумляло, но и возмущало жителей Петербурга."
(Балязин. "От Екатерины I до Екатерины II")

Короткая эпоха Петра III открывалась блестяще. В январе 1762 года английский посол Роберт Кейт замечал: «Всевозможные дела исполняются гораздо скорее, чем раньше. Император сам занимается всем, и по большинству дел он сам дает нужные приказания, однако всегда спрося мнение начальников ведомств, откуда они выходят, или сообразно с просьбами простых частных людей». Крайне нерасположенный к Петру III австрийский дипломат граф Флоремунд Клавдий Мерси Аржанто признавал, что первые распоряжения нового императора «выполнены так умно и осмотрительно, что действительно могут снискать ему любовь и преданность всего русского народа».
Новый император вступил на престол в том возрасте, с которым обычно связывают расцвет творческих сил мужчины, — ему было тридцать три года; до очередного дня его рождения оставалось полтора месяца. Он был неплохо, хотя и поверхностно, образован, успел получить некоторый навык в управленческих делах, имел четкие взгляды на многие вопросы государственной жизни, особенно в области внешней политики.
Без личного участия Петра III не обходилось ни одно государственное дело: он трудился со всей горячностью и самоотдачей творческой натуры и упоенно предавался разгулу своей вырвавшейся на свободу энергии.
Помимо Петра I, новый император имел другой пример для подражания — Фридриха II, чей образ укреплял в нем намерение держать все бразды правления в собственных руках. Двадцатого января 1762 года Петр III упразднил Конференцию при высочайшем дворе и «предоставил себе право мгновенно, основываясь единственно на одностороннем докладе, постановлять решения». Подобный метод управления обеспечивал быстрое течение дел и мог стать весьма плодотворным, если бы самодержца не подводило отсутствие опыта, проницательности и умения предвидеть последствия своих решений. В такой ситуации многое зависело от приближенных императора, советами которых он мог пользоваться.
В первый день своего правления 25 декабря 1761 года Петр III уволил в отставку неугодного ему генерал прокурора Сената Я.П. Шаховского и назначил на его место Александра Ивановича Глебова — близкого друга и протеже Петра Шувалова. Несомненно, на Глебова пал отблеск славы его старшего друга, который в наибольшей степени руководил первыми шагами императора. Петр Иванович Шувалов в то время находился «в крайних болезнях» и уже стоял одной ногой в могиле, но не мог справиться с жаждой государственной деятельности. По его просьбе он был перенесен «на одре» из своего особняка в дом Глебова, находившийся ближе к императорскому дворцу. Ивану Ивановичу Шувалову Петр III вверил управление тремя военно учебными корпусами: Сухопутным, Морским и Артиллерийским. Оставаясь при этом куратором Московского университета, он, по образному выражению С.М. Соловьева, являлся «как бы министром новорожденного русского просвещения». Император относился к фавориту покойной тетушки милостиво.
Братья Разумовские также пользовались расположением императора. Старший из них 6 марта 1762 года был уволен в отставку с тем, чтобы, «как у двора, так и где б он жить ни пожелал», ему отдавалось «по чину его должное почтение». Петр III любил общество добродушного и простого в обращении Алексея Григорьевича и часто бывал у него в гостях. Кирилл Разумовский почти постоянно находился при дворе, и Р. Кейт отмечал даже, что среди приближенных императора "наибольшим его расположением пользовался, как кажется, гетман".

Весьма значительной фигурой нового царствования стал друг И.И. Шувалова А.П. Мельгунов. Петр III произвел его в генерал-поручики, что само по себе являлось не такой уж большой честью по масштабам многочисленных и грандиозных пожалований в первые месяцы нового правления. Однако истинное значение этого человека определялось не чином, а степенью близости к императорской особе. Мельгунов приобрел преобладающее влияние в военной сфере, затмив тогдашних фельдмаршалов. В дипломатической сфере Мельгунов значительно потеснил еще одного друга Ивана Шувалова — канцлера М.И. Воронцова. Он являлся одним из создателей антипрусского союза России, Австрии и Франции в ходе Семилетней войны, что компрометировало его в глазах нового императора. С другой стороны, Петр III уважал Воронцова за то, что тот был единственным российским кавалером прусского ордена Черного Орла. Он получил его в 1746 году во время заграничной поездки из рук Фридриха II, поскольку был тогда активным деятелем франко-прусской «партии». Не последнее место при дворе Петра III занял старший брат канцлера и отец императорской фаворитки Р.И. Воронцов, которого иностранные дипломаты даже ставят в первые дни царствования на один уровень с Глебовым.

Сразу же по вступлении на престол Петр III вызвал в Петербург своих родственников — принцев Георга Людвига Голштейн-Готторпского и Петра Августа Фридриха Голштейн-Бека. Первый являлся генералом прусской службы, а второй в чине российского генерала занимал пост ревельского губернатора. Голштейн-Бек прибыл ко двору раньше и 9 января 1762 года был произведен Петром III в генерал-фельдмаршалы и назначен петербургским генерал-губернатором. Для своего дяди Георга-Людвига император готовил более высокое определение, намереваясь сделать его герцогом Курляндии. Но пока он 9 февраля получил чин генерал-фельдмаршала и стал полковником Конногвардейского полка. Тем самым Петр III в первый раз вызвал недовольство гвардии, назначив бывшего прусского генерала на должность, которую со дня вступления на престол занимала Елизавета Петровна.

Наиболее выдающейся фигурой царствования Петра III стал Дмитрий Васильевич Волков, занимавший в последние шесть лет елизаветинского правления должность конференц-секретаря, то есть руководителя канцелярии Конференции при высочайшем дворе. Он составлял тексты всех документов этого учреждения как при Елизавете Петровне, так и при Петре III. После ликвидации Конференции император 30 января 1762 года назначил Волкова своим тайным секретарем, то есть руководителем личной императорской канцелярии. Тем самым она была выделена из Кабинета его императорского величества, который под руководством А. В. Олсуфьева занимался теперь лишь финансово-хозяйственными делами царской семьи. Волковым составлены тексты большинства указов и других документов за личной подписью императора. Влияние этого деятеля было очень велико: современники утверждали, что «Волков водил пером Петра III и был его ближайшим советником», «император ничего не предпринимал без совета и решения Волкова, и можно сказать, что этому человеку принадлежит значительная доля в славных и благодетельных деяниях монарха». Основным соперником тайного секретаря был А.И. Глебов. Его официальные обязанности генерал-прокурора заключались главным образом в контроле над деятельностью Сената, но он сумел полностью подчинить себе это высшее правительственное учреждение благодаря безграничному доверию к нему монарха. Все царские резолюции на полях сенатских докладов написаны рукой Глебова и лишь утверждены подписью Петра III. Глебов лично приносил эти документы на утренние приемы императора и обсуждал с ним поставленные в них вопросы. Он же объявлял на заседаниях Сената волю монарха и составлял указы, которые потом подписывали сенаторы. Иногда Петр III поручал Глебову и подготовку актов за императорской подписью.

С именами Волкова и Глебова связано основное законодательство Петра III, однако далеко не во всех случаях их можно считать инициаторами написанных ими указов и манифестов. Манифест об уничтожении Тайной канцелярии был написан Д.Б. Волковым и 16 февраля 1762 года утвержден подписью императора. В этом акте осуждалась практика работы политического сыска, которая "злым, подлым и бездельным людям подавала способ или ложными затеями протягивать вдаль заслуженные ими казни и наказания, или же злостнейшими клеветами обносить своих начальников и неприятелей". В манифесте объявлялось намерение Петра III лично рассматривать дела по политическим преступлениям в своей «резиденции». Император обещал «показать в том пример, как можно и надлежит кротостью исследования, а не кровопролитием прямую истину разделять от клеветы и коварства и смотреть, не найдутся ли способы самим милосердием злонравных привести в раскаяние и показать им путь к своему исправлению».
Сведений о выполнении Петром III своих благих намерений не имеется. Напротив, есть свидетельства о том, что он без всякого разбирательства подвергал наказаниям людей за «сообщения по важному делу», заявляя, что «ненавидит доносчиков». Но отдельные случаи крайних мер со стороны импульсивного монарха не уменьшают значения реформы политического сыска и в особенности провозглашения гуманных следственных методов.

В первый месяц своего царствования Петр III освободил из ссылки «государственных преступников» елизаветинского времени: Б.X. Миниха, И.Г. Лестока, Н.Ф. Лопухину и других. В марте 1762 года в Петербург был возвращен Э.И. Бирон.

"Семнадцатого января 1762 года на заседании Сената Петр III объявил решение: «Дворянам службу продолжать по своей воле, сколько и где пожелают». В преамбуле законодательного акта отмечалось, что рост культуры и сознательности представителей дворянского сословия избавляет монарха от «необходимости в принуждении к службе, какая до сего времени потребна была». Поэтому дворянам даровалось право свободно вступать или не вступать на военную и гражданскую службу, выходить в отставку, выезжать за границу и поступать на службу иностранных государей. Вместе с тем манифест содержал несколько условий. Военные не имели права подавать в отставку во время "кампании" и за три месяца до ее начала. Заграничная служба российских дворян разрешалась только в "европейских союзных Нам державах", причем находящиеся за рубежом могли быть отозваны в Россию, если "нужда востребует". Манифест устанавливал обязанность дворян заботиться об обучении сыновей "пристойным благородному дворянству наукам". Выбирать способ образования по своему усмотрению могли только состоятельные семьи. "Всем тем дворянам, за коими не более 1000 душ крестьян", предписано было определять своих детей в Шляхетский кадетский корпус. В заключительной части законодательного акта выражалась уверенность, что предоставление "вольности" побудит дворян "не удаляться… от службы, но с ревностью и желанием в оную вступать и честным и незазорным образом оную по крайней возможности продолжать". Всех тех, "кои никакой и нигде службы не имели", полагалось подвергать презрению; им запрещалось появляться при дворе и участвовать "в публичных собраниях и торжествах". Тем самым вместо прежнего принуждения к службе декларировались такие цивилизованные стимулы, как личная сознательность и сила общественного мнения. (Наумов. "Петр III")

Одновременно с провозглашением вольности дворянства Петр III дал распоряжение Сенату «в продаже соли цену уменьшить и положить умеренную». Р. Кейт отметил, что «это причинит значительное уменьшение его доходов, но его величество не мог ничего лучше сделать, более важного для улучшения быта и утешения бедных людей». В деятельности императора прослеживается также забота о растущей буржуазии. Штелин оставил о Петре III следующее весьма важное замечание: «Рассматривает все сословия в Государстве и имеет намерение поручить составить проект, как поднять мещанское сословие в городах России, чтоб оно было поставлено на Немецкую ногу, и как поощрить их промышленность». Вслед за тем император по предложению академика собирался послать купеческих сыновей в Англию, Германию и Голландию, «чтоб изучить Бухгалтерию и Коммерцию».
Другой формой поощрения растущего капиталистического уклада явились меры по расширению применения вольнонаемного труда. 29 марта Сенат на основании именного указа Петра III запретил владельцам фабрик и заводов покупать к ним деревни для использования крепостного труда в промышленности. Это решение было временным «до принятия Уложения», то есть до нового свода законов, но тем не менее являлось весьма показательным. Может быть, император намеревался включить данное требование в Уложение и сделать его таким образом постоянным. Характерной особенностью законодательства Петра III является внимание к крестьянству и другим непривилегированным слоям населения: их положению посвящено восемнадцать процентов от общего количества указов этого времени, а фактически даже больше, поскольку некоторые детали жизни простого народа затрагивались также в манифестах и других актах общего содержания.

Ряд мероприятий Петра III был направлен на упорядочение системы государственной власти и управления. Девятого января Петр III утвердил доклад Сената об упразднении в городах полицмейстерских должностей с поручением заведывания городскими полициями губернским, провинциальным и воеводским канцеляриям, а также о подчинении Главной полицмейстерской канцелярии Сенату. Но 22 марта был принят императорский указ о восстановлении полицмейстеров в провинциях и городах в ведении губернаторов и воевод, которые по полицейским делам были подведомственны Главной полиции.

Упоминания о «вкравшихся злоупотреблениях» и необходимости их пресечения часто встречаются в указах Петра III, который, по видимому, всерьез собирался наводить порядок в стране. Но для успеха этой миссии нужно было лучше знать Россию и более систематично и целенаправленно заниматься государственными делами. Тем не менее некоторые шаги в этом направлении были императором сделаны. Например, 21 марта он учредил при дворе Особую комиссию «для производства исследования по жалобам из Новой Сербии» на генерал-поручика И. Хорвата.
Примечательны решения Петра III в области религиозной политики и связанные с ними меры по секуляризации церковных и монастырских имений. Двадцать девятого января 1762 года А.И. Глебов объявил Сенату повеление Петра III о запрещении притеснять раскольников: «чтобы им в отправлении своих обрядов по их обыкновению и старопечатным книгам ни от кого возбранения не было». Манифестом от 28 февраля старообрядцам и другим представителям социальных низов, бежавшим за границу, разрешалось возвращаться в Россию до 1 января 1763 года "без всякой боязни или страха".
Не менее решительно Петр III и его советники разобрались с затянувшимся вопросом об имениях духовенства и предоставлении доходов с них государству. Тысячи монастырских крестьян были переведены на положение государственных, то есть неподвластных конкретным собственникам и лично свободных.

При рассмотрении законодательства Петра III бросается в глаза, что вышеназванные указы при всем их обилии и многообразии были приняты в течение первых трех месяцев его полугодичного царствования. Оно четко делится пополам с рубежом в начале апреля 1762 года. С этого времени и до середины мая Петр III принимал лишь акты частного характера, в большинстве малозначительные. Это можно объяснить тем, что император переключился на внешнеполитические дела, но допустима иная интерпретация. Вероятно, к середине своего правления внук Петра Великого несколько растратил реформаторский пыл и ощутил тяжесть самодержавной власти. Доказательством может служить создание особого государственного органа наподобие Конференции при высочайшем дворе, которая в свое время являлась верной опорой Елизавете Петровне. Восемнадцатого мая Петр III подписал указ о создании Совета при дворе, призванного заменить императора на время его поездки в Пруссию, а затем на войну с Данией. Но он еще никуда не успел уехать, как новое учреждение начало прибирать власть в свои руки. В состав Совета вошли генерал фельдмаршалы Г.Л. Голштейн-Готторпский и П.А. Ф. Голштейн-Бек, канцлер М.И. Воронцов, президент Военной коллегии Н.Ю. Трубецкой, возвращенный из ссылки генерал фельдмаршал Б.X. Миних, генерал фельдцейхмейстер А.Н. Вильбуа, генерал-поручики А.П. Мельгунов и М.Н. Волконский, а также Д.В. Волков, который, оставаясь в должности тайного секретаря, был 9 марта произведен в действительные статские советники и назначен членом Коллегии иностранных дел. Первоприсутствующими членами Совета считались голштейнские принцы, но его фактическим руководителем стал Волков.
В отличие от своей тетушки, Петр III фактически отказался от претензий на величие самодержца. Объективно это решение было правильным, поскольку в сложившейся к тому времени крайне неблагоприятной для режима Петра III обстановке коллегиальный орган власти мог попытаться скорректировать государственную политику и предотвратить переворот. В то же время нельзя говорить о полной самоустраненности императора от дел, поскольку его участие в работе Совета прослеживается документально. В протоколе Совета от 1 июня 1762 года зафиксировано распоряжение присутствующего на заседании Петра III о том, чтобы Сенат не публиковал указы без предварительного утверждения их Советом. Часть своих указов и распоряжений Петр III проводил помимо Совета, и тогда их опять же составлял Волков.

Внешняя политика Петра III полностью зависела от взглядов и устремлений этого человека, который, по словам Екатерины II, «был неукротим в своих желаниях и страстях». Неистовая любовь Петра Федоровича к прусскому королю делала неизбежным изменение внешнеполитической ориентации России и предрешала ее выход из Семилетней войны. В январе 1762 года любимый генерал-адъютант императора А.В. Гудович прибыл к Фридриху II с предложением о возобновлении «полезного обоим дворам согласия», на которое тот откликнулся с восторгом. Пруссия находилась в крайне тяжелом положении и была спасена от вероятного разгрома. Неудивительно, что Фридрих II в своих письмах Петру III называет его «величайшим из государей света», «достойнейшим из государей и лучшим другом во вселенной», «милостивым божеством, человеком, посланным Небом». В ответ российский император писал: «Ваше величество, конечно, смеетесь надо мной, когда вы хвалите так мое царствование, дивитесь ничтожностям, тогда как я должен удивляться деяниям вашего величества; добродетели и качества ваши — необыкновенны, я ежедневно вижу в вас одного из величайших героев в свете».
Двенадцатого февраля канцлер Воронцов вручил представителям стран союзниц — послам Австрии и Франции, посланнику Швеции и резиденту Саксонии — декларацию о намерении России заключить сепаратный мир с Пруссией, что являлось формальным выражением разрыва союзнических отношений на период войны.
Радостным событием для Петра III стало прибытие в Петербург прусского посла Г.Л. Гольтца, который привез ему от Фридриха II орден Черного Орла. На первой аудиенции 24 февраля Гольтц был осыпан уверениями в дружбе и бесконечном уважении к прусскому королю, ясные доказательства которых император, по его словам, надеялся вскоре представить.
Прусский посол имел предписание короля соглашаться на любые условия, вплоть до аннексии Россией Восточной Пруссии. Но никакие жертвы не понадобились: по договору «о Вечном мире» от 24 апреля Петр III вернул Фридриху II все завоеванные русскими войсками территории без какой либо компенсации. Особенно поражает тот факт, что столь важный международный документ не обсуждался в Коллегии иностранных дел. Более того, он был целиком составлен Гольтцем, который прислал свой текст 21 апреля в Коллегию со следующей запиской: «Имею честь препроводить к его сиятельству г-ну канцлеру Воронцову проект мирного трактата, который я имел счастье вчера поутру читать его императорскому величеству и который удостоился его одобрения во всех частях». Канцлер поехал к императору и уговорил его исключить из текста договора только одно условие, явно несовместимое с достоинством России. Речь шла об обязательстве Петра III «стараться весьма о благополучии и выгодах» прусских земель до окончания их временной оккупации русскими войсками.

Невыгодный мир с Пруссией был воспринят в Петербурге с возмущением. Его условия не одобрялись даже такими верными сторонниками императора, как Волков и Мельгунов, но противостоять воле Петра III было бесполезно.
Однако в позиции Петра III нет ничего противоестественного. До вступления на престол он активно протестовал против участия России в Семилетней войне и открыто выражал несогласие с курсом елизаветинской внешней политики. Ориентация на Пруссию не без оснований представлялась ему выгодной не только для голштейнских, но и для российских интересов (именно такой курс обеспечил впоследствии внешнеполитические успехи Екатерины II). Планируя союз с Пруссией, было бы глупо аннексировать ее земли или требовать с нее контрибуций. Петр III считал, что более важно заручиться поддержкой Фридриха II в двух намеченных им делах: передаче Курляндии Георгу Людвигу Голштейн-Готторпскому и отнятии у Дании Шлезвига.
В 1759 году Елизавета Петровна дала согласие на то, чтобы герцогом Курляндии стал сын польского короля и саксонского курфюрста Августа III Карл Саксонский. Петр Федорович возражал против этого решения и даже грозился вызвать ненавистного ему принца Карла на дуэль. В протестантской Курляндии новый герцог католик тоже был принят без восторга. Формально правами на курляндский престол по прежнему располагал находившийся в ссылке Бирон. 16 апреля 1762 года Бирон отрекся от герцогства в пользу Георга-Людвига. Факт существования Карла Саксонского Петр III попросту игнорировал, а на протесты сюзерена Курляндии Августа III не обратил никакого внимания. Обещание позаботиться о Бироне он выполнил, договорившись с Фридрихом II о передаче бывшему герцогу владения Вартемберг в Силезии с титулом княжества.

Необходимым условием войны на прусский манер Петр III считал введение в российских войсках прусской формы и муштры. Начал он с гвардии, пребывавшей до того времени в лени и распущенности. Введенную Петром Великим гвардейскую форму его внук заменил на короткие и узкие кафтаны прусского образца. Упоминавшееся выше назначение гвардейскими полковниками Георга-Людвига, Трубецкого, Разумовского и Шувалова было, по словам Екатерины II, воспринято полками как «громовой несносный удар»: ведь раньше во главе их стоял сам император. Двадцать первого марта Петр III ликвидировал Лейб-компанию — особо привилегированное гвардейское соединение, состоявшее из участников возведения Елизаветы Петровны на престол. Ходили слухи о намерении императора совсем упразднить гвардию и заменить ее голштейнским войском. Последней каплей в чаше их возмущения стало решение Петра III об отправке гвардии на войну с Данией.

"Вслед за подписанием договора о мире с Пруссией Россия стала верной ее союзницей, полностью переменив внешнеполитическую ориентацию.
Во-первых, Петр III отдал приказ корпусу 3. Г. Чернышева, который совсем недавно брал Берлин, идти в Австрию и стать там под начало прусского главного командования для совместной борьбы с австрийцами – вчерашними союзниками русских. Во-вторых, была объявлена война Дании в защиту интересов Гольштинии. Вторая война казалась не менее нелепой, чем первая, ибо речь шла о борьбе за кусок болота, – так, во всяком случае, по российским масштабам, воспринимался спор по поводу крохотного клочка приграничной территории с Шлезвигом. Мир с Пруссией, война с Австрией и Данией, твердое намерение Петра III отправить в Данию гвардейские полки возмутили гвардейцев, большинство двора, и сделали вопрос о свержении ненавистного всем императора практической задачей."
(Балязин. "От Екатерины I до Екатерины II")

Не менее серьезное значение имели слухи о презрении императора к русскому народу, которому он якобы готов во всем предпочитать немцев. Петр дал много поводов для обвинений в оскорблении национального самолюбия, подписав «позорный», по общему мнению, мир с Пруссией, приблизив Миниха, обласкав Бирона, наводнив столицу голштейнцами, введя прусские порядки и форму в армии. Выбор императором своего окружения противоречит вышеприведенному мнению, поскольку, кроме голштейнских принцев и давно обрусевших Вильбуа, Корфа и Миниха, все его любимцы и советники были русскими, а также малороссами (Разумовские и Гудович). Чистокровной немке Екатерине он предпочел девушку из старинного русского рода Воронцовых. Говорить о пренебрежении, а тем более неприязни Петра III к русской нации нет никаких оснований, хотя признать себя в полной мере русским он действительно не мог.

Авторитет Петра III особенно подрывался его беспорядочной жизнью. Современник отмечал с возмущением: «Государь не успел вступить на престол, как предался публично всем своим невоздержанностям и совсем неприличным такому великому монарху делам… с графинею Воронцовою, как с публичною своею любовницею, препровождал почти все свое время». Фактически Петр III открыто пребывал в состоянии двоеженства, поскольку его связь с фавориткой не только не скрывалась, но даже подчеркивалась. Нарекания в адрес императора стали всеобщими, когда он через месяц после вступления на престол дал полную волю своей любвеобильности. Воронцова никогда полностью не устраивала Петра и периодически заменялась другими «наложницами», но раньше это не особенно волновало свет; теперь же личная жизнь монарха стала достоянием гласности.
Царь на время серьезно увлекся семнадцатилетней фрейлиной Екатериной Чоглоковой, дочерью покойного обер-гофмаршала и падчерицей Глебова, застенчивой девушкой, по словам французского посла Бретейля, «довольно хорошенькой, хотя горбатой». Примерно тогда же объектом короткой и бурной страсти Петра стала «одна из отличных придворных щеголих… темноволосая и белолицая, живая и остроумная красавица» княгиня Елена Степановна Куракина, дочь фельдмаршала С.Ф. Апраксина. Репутация замужней двадцатисемилетней дамы считалась сомнительной: говорили, что каждого находившегося в данную минуту рядом с ней можно с уверенностью считать ее любовником.
Увлечения императора приводили к бурным проявлениям ревности основной фаворитки, которая не стеснялась множества свидетелей и даже законной супруги Петра III.
Другие слабости Петра III вызывали не меньшее порицание. Бретейль писал: «Жизнь, которую ведет император, самая постыдная. Он проводит свои вечера в том, что курит, пьет пиво и не прекращает эти оба занятия иначе как только в пять или в шесть часов утра и почти всегда мертвецки пьяным».

"Склонность к шутовству, насмешливый нрав и безудержная разговорчивость побуждали Петра III выходить за рамки приличий, которые он, возможно, не считал нужным соблюдать из-за ложных представлений о вседозволенности самодержцу. Штелин и другие авторы писали о способности Петра «замечать в других смешное и подражать ему в насмешку», не считаясь с чувствами передразниваемых лиц. Например, императора очень забавляли мучения нового гвардейского полковника Кирилла Разумовского, органически неспособного к военным упражнениям. А ведь гетман был человеком весьма самолюбивым. Немало веселья Петру доставляли придворные дамы, которым он приказал вместо русского поклона разучивать реверанс. Многие из них, особенно пожилые, никак не могли приловчиться к приседанию. Дашкова вспоминает, что "бедные старушки едва удерживались на ногах, когда им приходилось сгибать колени", а император "гримасничал и кривлялся, передразнивая старых дам". Подобные поступки способны были более всего унизить Петра во мнении света." (Наумов. "Петр III")

Не заботился он и о поддержании своего престижа в глазах иностранных дипломатов, приглашаемых к императорскому столу. А.Т. Болотов как очевидец утверждает, что Петр III под воздействием опьянения «говаривал такой вздор и такие нескладицы, что при слушании оных обливалось даже сердце кровью от стыда перед иностранными министрами». Участник екатерининского заговора гвардеец П.Б. Пассек с полным основанием говорил: «У этого государя нет более жестокого врага, чем он сам, потому что он не пренебрегает ничем из всего, что могло ему повредить».

Едва ли не важнейшим обстоятельством, определившим необходимость отчаянной борьбы Екатерины за власть, стали особенности личной жизни супругов. Несомненно, близкие отношения Петра и его жены были полностью разорваны по крайней мере за несколько месяцев до его вступления на престол. Об этом свидетельствует тот факт, что родившегося 11 апреля 1762 года сына Екатерины от ее нового фаворита Григория Григорьевича Орлова уже нельзя было признать ребенком императора; он получил фамилию Бобринского и воспитывался вдали от матери. Неизвестно, когда Петр узнал о связи жены с Орловым и ее беременности. Но обращает на себя внимание любопытный эпизод, приведенный в мемуарах Дашковой. Однажды во время обеда незадолго до своего воцарения Петр начал азартно доказывать ей, что следует отрубить голову одному гвардейцу, любовнику племянницы Елизаветы Петровны, «чтобы другие офицеры не смели ухаживать за фрейлинами и родственницами государыни». Дашкова добавляет, что «среди приглашенных было много гвардейцев», следовательно, слова наследника престола могли адресоваться Орловым. Несдержанный на язык Петр Федорович, похоже, не понимал, что любая его неосторожная фраза может рассматриваться как предпосылка будущих действий. Если все это так, то Григорий Орлов должен был испытывать опасения за свою судьбу, что, в свою очередь, оказало влияние на последующие события.
Екатерина была готова помогать мужу после его воцарения, о чем свидетельствуют написанные ею документы: «наставление» Петру о первых действиях после кончины Елизаветы Петровны и проект указа о вступлении его на престол. Но император нашел других советников, которые гораздо лучше составили все необходимые бумаги. Вероятно, Екатерину устроила бы роль жены монарха при условии своего влияния на дела, но Петр III отдалился от нее почти совершенно, и у нееоставался только один способ добиться столь желаемой ею власти.
В своих взаимоотношениях императорская чета ограничивалась формальной вежливостью. Примечательно, что во дворце Петр III поселил свою жену и фаворитку в соседних между собою апартаментах, а сам занял помещение напротив от них, «через сени». Восемнадцатого февраля он подписал указ о выплате Екатерине шестисот тысяч рублей на покрытие ее долгов и установлении ей годового содержания в сто двадцать тысяч. Но через два месяца по Петербургу поползли слухи о намерении императора развестись с супругой, заключить ее в монастырь (по другой версии — в тюрьму), отказаться от Павла и жениться на Воронцовой. Екатерина II в своих письмах и мемуарах приводит такие утверждения со всей определенностью. О том же сообщают и иностранные послы. Девятого апреля Мерси Аржанто писал: «Некоторые из отставленных лейб -компанцев поговаривают, будто очень хорошо понимают, что их отставили не по какой то другой причине, как по той, что император хочет запереть свою супругу в монастырь».
Пятнадцатого апреля при переезде в новый Зимний дворец Петр, по свидетельству Штелина, «помещает императрицу на отдаленном конце его, а ближе к себе, на антресолях, свою любимицу, толстую фрейлину Елисавету Романовну Воронцову». Тем не менее 20 апреля в канун дня рождения Екатерины муж подарил ей подмосковное село Софьино и ряд имений в Новгородском уезде.
Нет оснований верить и слухам о намерении Петра III отказаться от сына. Вероятно, Петр тяготился своим браком, но не мог отправить жену в заточение (а другого способа развестись у царей не было) по причине внутреннего благородства и великодушия. Но иногда он не мог скрывать своего раздражения. На обеде 9 июня в честь заключения союза с Пруссией император через весь банкетный зал прокричал супруге, что она — «дура». Екатерина залилась слезами, а Петербург получил лишний повод сочувствовать ей и осуждать ее «деспотичного и развратного» мужа.

Между тем о планируемом перевороте догадывались многие. Гольтц и Кейт отговаривали императора от поездки за границу, будучи уверенными, что за время отсутствия он потеряет власть. Но Петр III был настолько беспечен, что даже не пожелал короноваться, руководствуясь опять же примером Фридриха II. Сам кумир Петра в своих письмах призывал его к благоразумию, но император отвечал, что не может короноваться до отъезда к армии, так как война уже почти началась, а для подготовки столь пышного обряда нет ни времени, ни денег.
Против войны с Данией выступали все императорские советники, включая Георга Голштейнского. Тридцатого мая 1762 года Совет в полном составе подписал доклад Петру III с доводами против войны, но он решительно объявил через Волкова, что не желает ничего слушать. Как справедливо заметила Екатерина II, ее муж «верил всегда всему, чего желал, и отстранял всякую мысль, противную той, какая над ним господствовала». Двадцать седьмого июня Мельгунов сообщил на заседании Совета, что император «соизволил предпринять скорый отъезд своею высочайшею персоною к армии» и для того приказал приготовить подводы на почтовых станциях от Петербурга до Митавы. Но прежде Петр III хотел торжественно отпраздновать свои именины, которым суждено было стать последним днем его царствования.

Утром 28 июня император выехал из Ораниенбаума в Петергоф; там его должна была ждать Екатерина, с которой он собирался разделить радость своего праздника. Впоследствии она утверждала, что после именин супруг намеревался отправить ее в монастырь, но с учетом характера Петра III трудно поверить в возможность такого изощренного коварства. Зато сама Екатерина вовсе не дожидалась своего простодушного и доверчивого мужа в Петергофе. Как раз в это время в Казанском соборе ее провозгласили самодержавной императрицей Всероссийской.
Широкие связи претендентки на престол в офицерской среде обеспечили ей поддержку всех четырех полков гвардии и некоторых других расквартированных в Петербурге воинских частей. Важную роль сыграла позиция Кирилла Разумовского — единственного гвардейского полковника среди заговорщиков. Накануне переворота в число его участников вошли М.Н.Волконский и А.Н. Вильбуа. А.И. Глебов составил манифест о восшествии Екатерины на престол. Петра III предали люди, которых он любил и ценил. Переворот был охотно поддержан духовенством, а также Сенатом, обиженным мерами императора по ограничению его власти. Приняв присягу на верность от большинства находившихся в Петербурге гражданских чиновников, офицеров и солдат, Екатерина в ночь на 29 июня двинулась во главе четырнадцатитысячного войска в Петергоф.
Возможно, Петр III мог спастись, если бы действовал быстро и решительно. Но он потерял пять часов в ожидании точных известий о событиях в Петербурге, куда послал своих разведчиков. Почти все они были схвачены сторонниками Екатерины, а те немногие, кто сумел вернуться, могли сообщить только о блокировании въездов в столицу. Император вызвал из Ораниенбаума в Петергоф голштейнский отряд и приказал ему окопаться для отражения атаки, но приближенные сумели отговорить его от вооруженного сопротивления, будучи уверенными в неравенстве сил (по одной версии, у Петра было восемьсот солдат, по другой — вдвое больше). Наконец было принято решение, которое несколькими часами ранее могло оказаться спасительным: отплыть в Кронштадт. Но к тому времени он уже оказался в руках сторонников новой императрицы. Когда Петр III и сопровождавшие его лица на галере и яхте подошли к Кронштадту, им под угрозой артиллерийского обстрела приказано было уходить. Император в три часа утра 29 июня вернулся в Ораниенбаум и распустил по квартирам голштейнские войска, готовые его защищать. После этого ему стало настолько плохо, что он послал за священником близлежащей православной церкви.
Вскоре в Петергоф прибыли полки новой императрицы, а отряд гусар под командованием брата фаворита Екатерины А.Г. Орлова блокировал Ораниенбаум. Петр III подписал отречение от престола и в сопровождении Елизаветы Воронцовой и Гудовича поехал сдаваться на милость своей супруги. До последних минут верность ему сохраняли Волков и Мельгунов, которые были арестованы. Мерси Аржанто сообщает, что бывший император «был так огорчен, поражен и робок, что щеки, даже все тело дрожало от страха». Видимо, состояние Петра в неменьшей мере объяснялось нервным перенапряжением и упадком душевных сил. Вечером того же дня его отвезли в загородный императорский дворец Ропшу, где он провел последнюю неделю жизни. Петр надеялся уехать вместе с Воронцовой в Голштейн.

Говорили, что в Ропше бывший император плакал, беспокоясь о судьбе голштейнцев и других верных ему людей; «ему казалось совершенно невероятным, что гетман граф Разумовский мог ему изменить. Скорее он допускал, что тот пострадал из за него». Охрану Петра Екатерина II поручила Алексею Орлову и еще четверым гвардейским офицерам, которым, по ее словам, приказала «сделать жизнь этому государю настолько приятной, насколько они могли».
Второго июня Орлов с варварским цинизмом сообщал императрице: «Урод наш очень занемог, и схватила ево нечаеная колика, и я опасен, штоб он севоднишную ночь не умер, а болше опасаюсь чтоб не ожил. Первая опасность для того, что он все здор говорит, и нам ето несколко весело, а другая опасность, што он дествително для нас всех опасен для тово, что он иногда так отзывается, хотя в прежнем состоянии быть». Видимо, Петр не осознавал угрозу своей жизни, говоря смертельным врагам о желании вернуть престол. Впрочем, он был заведомо обречен, поскольку сам факт его существования представлял опасность для победителей.

"Орлов и его товарищи не стали дожидаться исхода болезни узника: 6 июля 1762 года бывший император Петр III был жестоко убит.
После смерти Петра III несколько современников оставили о нем замечательно точные суждения. Фридрих II сказал: «Бедный император хотел подражать Петру I, но у него не было его гения». А. Шумахер выразился определеннее: «Главная ошибка этого государя состояла в том, что он брался за слишком многие и к тому же слишком трудные дела, не взвесив своих сил, которых было явно недостаточно, чтобы управлять столь пространной империей». К.К. Рюльер, со своей стороны, заметил: «Петр III клонился к своему падению поступками в основании своем добрыми; они были ему гибельны по его безвременной торопливости и впоследствии совершены с успехом и славою его супругою».
Наивное и поспешное стремление к величию, переоценка своих сил и способностей и непродуманность радикальных мероприятий действительно явились основными факторами неудачи правления Петра III. Затронув интересы духовенства, гвардии и Сената, он восстановил против себя слишком серьезные силы, а невыгодный мир с Пруссией и волюнтаристское намерение войны с Данией стали причиной широкого общественного недовольства."
(Наумов. "Петр III")

Распространяемые оппозицией слухи о презрении и ненависти императора к русскому народу и Православной Церкви создали волну национализма, на которой Екатерина II, как некогда Елизавета Петровна, легко достигла престола.
За всю свою жизнь Петр III никому не причинил намеренного зла. Как правитель он был справедлив и великодушен, а как человек — легкомыслен, беспечен, наивен, доверчив и добр, хотя порой вспыльчив и гневлив. По совокупности названных качеств он не был приспособлен для борьбы за власть.
Петр III не был ничтожеством, но не мог считаться и талантливым государственным деятелем. Его способности были заурядны, но сам он считал иначе, а раболепие окружающих усиливало это пагубное самообольщение. В конечном счете самодержавие оказалось слишком тяжелым испытанием для его довольно слабой личности. В последний месяц правления несчастного императора стала складываться новая структура высшей власти, которая со временем, возможно, упрочила бы существующий режим. Но этого времени уже не оставалось. Наличие мощной оппозиции и продуманного заговора во главе с талантливой претенденткой на престол оказалось решающим фактором, определившим трагическую участь Петра III.

Назад Вперед