РОЖДЕНИЕ ИМПЕРИИ
                                        Авторский сайт писателя Сергея Шведова

ГЛАВНАЯglav.jpg"

ИМЯ БОГАserg7.jpg"

РЕЛИГИЯ СЛАВЯНserg8.jpg"

ИСТОРИЧЕСКИЕ РОМАНЫserg9.jpg"

СТАТЬИ ПО ИСТОРИИistor.jpg"

АРИЙСКИЙ ПРОСТОРarii1.jpg"

ВЕЛИКАЯ СКИФИЯserg10.jpg"

ВЕЛИКОЕ ПЕРЕСЕЛЕНИЕ НАРОДОВserg12.jpg"

СЛАВЯНЕserg13.jpg"

КИЕВСКАЯ РУСЬserg11.jpg"

РУССКИЕ КНЯЗЬЯserg14.jpg

БЫТ КИЕВСКОЙ РУСИ
serg15.jpg

ГОРОДА КИЕВСКОЙ РУСИserg16.jpg

КНЯЖЕСТВА КИЕВСКОЙ РУСИserg17.jpg

СРЕДНЕВЕКОВАЯ ЕВРОПАserg18.jpg

ИСТОРИЯ АНГЛИИserg33.jpg

ИСТОРИЯ ФРАНЦИИfr010.jpg

ВИЗАНТИЯ И КРЕСТОНОСЦЫserg19.jpg

КРЕСТОВЫЕ ПОХОДЫ
serg20.jpg

РЫЦАРСКИЕ ОРДЕНЫ
orden1000.jpg

ОРДАorda1000.jpg

РУСЬ И ОРДАrusorda01.jpg

МОСКОВСКАЯ РУСЬmoskva01.jpg

ПИРАТЫpirat444.jpg

ЗЛОДЕИ И АВАНТЮРИСТЫzlodei444.jpg

БИБЛИОТЕКАserg21.jpg

ПОЭЗИЯstihi1.jpg

ДЕТЕКТИВЫserg22.jpg

ФАНТАСТИКАserg23.jpg

ЮМОРИСТИЧЕСКАЯ ФАНТАСТИКАgumor.jpg

НЕЧИСТАЯ СИЛАserg24.jpg

ЮМОРserg25.jpg

АКВАРИУМserg26.jpg





РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ


ФЕДОР АЛЕКСЕЕВИЧ


СОФЬЯ АЛЕКСЕЕВНА


ЮНОСТЬ ПЕТРА


ПОЛТАВСКАЯ БИТВА


СЕВЕРНАЯ ВОЙНА


РЕФОРМЫ ПЕТРА


ЕКАТЕРИНА I


ПЕТР II


АННА ИОАНОВНА


АННА ЛЕОПОЛЬДОВНА


ЕЛИЗАВЕТА ПЕТРОВНА


ПРАВЛЕНИЕ ЕЛИЗАВЕТЫ


ПЕТР III


ЕКАТЕРИНА II


ИМПЕРАТРИЦА


ВОЙНЫ С ТУРЦИЕЙ



ПАВЕЛ I




РОССИЙСКАЯ АРМИЯ (1)




РОССИЙСКАЯ АРМИЯ (2)





РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ (18 век)





ЕЛИЗАВЕТА ПЕТРОВНА (1741-1761)






НАЧАЛО ЦАРСТВОВАНИЯ


Елизавета, вторая дочь царя Петра I и бывшей лифляндской крестьянки Марты Скавронской (после перехода в православие — Екатерины Алексеевны) родилась 18 декабря 1709 года в селе Коломенском под Москвой. Брачные отношения Петра и Екатерины в момент рождения Елизаветы еще не были оформлены, и впоследствии это обстоятельство неоднократно влияло на судьбу дочери великого преобразователя. Вместе со старшей сестрой Анной Елизавета воспитывалась под присмотром «мамушек» и кормилиц из простонародья, благодаря чему с младенчества знала и любила русские обычаи. Примерно с 1716 года для воспитания царевен привлекались гувернантки из Франции и Италии, лифляндец — учитель немецкого языка и француз танцмейстер.
Однако европейское воспитание преобладало: царевен учили главным образом иностранным языкам, танцам и придворному этикету. Елизавета в совершенстве знала французский и немецкий языки, понимала итальянский, шведский и финский, прекрасно танцевала.
Эти знания и навыки дочерям Петра I были необходимы, так как их готовили к браку с представителями европейских династий. Елизавету отец намеревался выдать замуж за французского короля Людовика XV или какого нибудь принца из семьи Бурбонов, однако длительные международные переговоры по этому вопросу не увенчались успехом.

"Царю Петру пришла мысль и засела в голове на многие годы — отдать дочь Елисавету за французского короля. Мысль эта зародилась у него в 1717 году, когда он посещал Францию и видел малолетнего Людовика XV-го. Он тогда уже сообщал близким к себе людям предположение, как было бы кстати отдать за французского короля свою среднюю дочь. Первый раз русский царь, через посредство князя Куракина, заявил об этом французскому посланнику в Гааге, Шатонёву; но тогдашний регент королевства французского, руководимый своим первым министром Дюбоа, искал союза с Англиею и опасался родственным союзом с Россиею причинить неудовольствие английскому королю. В последующие затем годы, когда шведский министр Герц хотел устроить примирение двух ожесточенных врагов — Петра I го и Карла XII го — с планами, клонившимися к ущербу Англии и Австрии, регент Франции еще более сблизился с английским королем и уклонился от союза с Россиею. После Ништадтского мира, заключенного Россиею со Швециею в 1721 году, Петр снова занялся мыслью отдать Елисавету за французского короля, но тут узнал, что Людовика XV-го собрались сочетать браком с испанскою принцессою; тогда у Петра возникла мысль сочетать Елисавету с каким нибудь другим лицом французского королевского дома, и сначала он предлагал посланнику французскому, Кампредону, отдать ее за герцога шартрского, сына герцога орлеанского, а по случившейся скоро кончине самого этого герцога — за герцога бурбонского Кондэ, который, по смерти регента, герцога орлеанского, стал первым министром во Франции. В намерении навязать Елисавету французскому королю укрепляло Петра то, что испанская принцесса, намеченная в жены Людовику XV-му, была удалена в Испанию. Но Петр умер в январе 1725 года — и Елисавета, достигавшая шестнадцатилетнего возраста, провожала прах родителя в могилу." (Костомаров. "Российская история")

Жена английского резидента в Петербурге К. Рондо высоко оценила внешние данные дочери Петра I: «Принцесса Елизавета красавица. Она очень бела, у нее не слишком темные волосы, большие и живые голубые глаза прекрасные зубы и хорошенький рот. Она расположена к полноте, но очень мила и танцует так хорошо, как я еще никогда не видывала».

"По свидетельству современников, характер Елизаветы соответствовал ее внешности. Утверждали, что она "чрезвычайно веселого нрава", "в обращении ее много ума и приятности", цесаревна "обходится со всеми вежливо, но ненавидит придворные церемонии", она "грациозна и очень кокетлива, но фальшива, честолюбива и имеет слишком нежное сердце". Последняя фраза, очевидно, означает, что девушка отличалась влюбчивостью и умением притворяться. А честолюбие Елизаветы в немалой степени предопределило ее жизненный путь." (Наумов. "Елизавета Петровна")

В августе 1721 года Петр I принял императорский титул, после чего Анна и Елизавета стали именоваться цесаревнами, то есть дочерьми императора. Этот титул отделял детей Петра I от других членов семьи Романовых. Например, Петр, сын казненного царевича Алексея, мог называться только великим князем, а племянницы Петра I Екатерина и Анна Ивановны — царевнами.

Смерть Петра I 28 января 1725 года не разрушила счастливый мир Елизаветы, поскольку на престол вступила ее мать Екатерина I. Через четыре месяца Анна Петровна была выдана за герцога Голштейнского Карла Фридриха. Екатерина страстно любила своих дочерей, и после замужества старшей младшая находилась при ней безотлучно. Имеется много упоминаний о том, что Елизавета читала своей полуграмотной матери государственные бумаги и даже подписывала вместо нее императорские указы. Известно также, что при Екатерине I Елизавета пользовалась определенным влиянием. Впрочем, государственные проблемы вряд ли обременяли семнадцатилетнюю красавицу, которая блистала на ассамблеях и была по общему признанию царицей балов. Некоторые вельможи открыто осуждали ее за излишнее пристрастие к танцам и ветреность характера.

Шестого мая 1727 года Екатерина I умерла. Ходили слухи о том, что за несколько дней до своей кончины она действительно намеревалась передать престол Елизавете, однако последняя воля императрицы была выражена иначе. Согласно ее завещанию («Тестаменту»), престол наследовал внук Петра I одиннадцатилетний Петр II. До совершеннолетия юного императора над ним устанавливалось регентство из девяти человек, в число которых входили Анна Петровна с супругом, Елизавета, а также А. Д. Меншиков и другие члены Верховного тайного совета.
Екатерина I завещала Елизавете выйти замуж за двоюродного брата своего зятя — Карла Августа, князя епископа Любекского, который, кстати, приходился родным дядей будущей императрице Екатерине II. Это ее желание не осуществилось, так как приехавший в Россию жених вскоре умер от оспы. Елизавета Петровна всегда вспоминала о нем с теплотой.
«Тестамент» установил также порядок дальнейшего наследования российского трона. В случае смерти Петра II без потомства престол завещался Анне Петровне и ее детям; если же и они скончаются без продолжения рода, трон должна унаследовать Елизавета. Однако реальным правителем при юном царе стал Меншиков, который постарался отстранить дочерей Петра I от дел. Интриги светлейшего против Анны Петровны и ее мужа вынудили их 5 августа 1727 года покинуть Россию.
После отъезда сестры юная Елизавета оказалась предоставленной самой себе в обстановке интриг и соблазнов придворной жизни. Но у нее не было до поры оснований роптать на судьбу. После ссылки Меншикова и расторжения помолвки с его дочерью Марией Петр II, не по годам развитый физически и умственно, влюбился в свою очаровательную тетку, которая была всего на шесть лет старше его. Елизавета верховодила в разбитной компании юного царя и заставляла молодежь хохотать до упаду, передразнивая и изображая в лицах членов высшего общества.

В начале августа 1728 года английский резидент К. Рондо сообщил в Лондон:

"Принцесса Елизавета теперь в большом фаворе. Она очень красива и любит все то, что любит царь; танцы, охоту, которая ее главная страсть… Эта принцесса пока не вмешивается в дела государства, так как всецело отдается удовольствиям, она сопровождает молодого царя всюду, где бы он ни показался".

Информация Рондо к тому моменту уже устарела, поскольку как раз тогда при дворе заметили неожиданное охлаждение Петра II к Елизавете. Этому в немалой степени способствовали интриги князей Долгоруких, стремившихся женить императора на девице из их рода. В то же время юный царь имел веские причины для ревности, поскольку цесаревна вдруг всерьез увлеклась молодым камергером А.Б. Бутурлиным. В следующем году Петр II обручился с Екатериной Долгорукой, Бутурлин был отправлен на Украину к армии, Елизавета удалилась от двора и поселилась в своей вотчине — Александровой слободе под Москвой. Здесь она проводила дни, охотясь на зайцев и тетеревов в компании своего нового фаворита гвардейца Алексея Шубина.

После неожиданной смерти Петра II 19 января 1730 года Елизавета в соответствии с «Тестаментом» оказалась законной наследницей престола, поскольку ее сестра Анна отреклась за себя и своих потомков от прав на российскую корону. Однако Верховный тайный совет, решавший вопрос о престолонаследии, открыто признал Елизавету незаконнорожденной и отказал ей в правах на престол. Выступивший на заседании верховников Д.М. Голицын объявил, что после смерти Петра II «фамилия царя Петра Первого угасла», и эта речь не встретила никаких возражений. После долгих дискуссий решено было «пригласить на царство» племянницу Петра I — вдовствующую герцогиню Курляндскую Анну Иоановну.

Елизавета приехала в столицу лишь после коронации Анны Иоановны и поздравила свою двоюродную сестру со вступлением на престол. С этого времени цесаревна вступила в самое тяжелое десятилетие своей жизни. Новая императрица не любила кузину и всегда чувствовала в ней потенциальную опасность для своей власти. Тяжелейшим ударом для нее стала ссылка в 1731 году Алексея Шубина, которого она, по видимому, очень любила. Елизавета вновь удалилась в Александрову слободу, но теперь здесь не было прежнего веселья. Цесаревна искала утешения в религии, ежедневно посещая богослужения в Успенском девичьем монастыре, занимаясь чтением духовных книг.
Однако цесаревна не долго горевала по Шубину. Вскоре ее сердце завоевал Алексей Григорьевич Разумовский — малороссийский казак, оказавшийся при дворе цесаревны благодаря прекрасному голосу. Но утешение цесаревны в личной жизни не восполняло постоянных огорчений, которые доставляла ей Анна Ивановна. Елизавете грозил монастырь или насильственный брак «с таким принцем… от которого никогда никакое опасение быть не может», то есть с представителем какого нибудь захудалого рода. Цесаревна не имела права являться к императрице без предварительной просьбы или специального приглашения. Ей было запрещено устраивать у себя ассамблеи. Кроме всего прочего, она была стеснена в материальном отношении. Елизавете было установлено годовое содержание в 30 тысяч рублей, тогда как при Екатерине I и Петре II она получала по 100 тысяч. Одним словом, дочери Петра Великого мешали жить так, как ей хотелось. Вероятно, эта неудовлетворенность своим положением в немалой степени подтолкнула честолюбивую цесаревну к решимости предъявить при благоприятных обстоятельствах свои права на престол.

Анна Иоановна умерла 17 октября 1740 года. Перед смертью она назначила наследником трона своего внучатого племянника Ивана Антоновича, которому было всего четыре месяца от роду. Регентом при маленьком императоре стал Эрнст Иоганн Бирон, однако его правление продлилось лишь три недели. Власть перешла к Анне Леопольдовне — племяннице Анны Ивановны и матери Ивана Антоновича. Новую правительницу — дочь герцога Мекленбургского и ее мужа принца Антона Ульриха Брауншвей-Люнебургского народ воспринимал как не имеющих отношения к наследной власти русских царей. Массовые симпатии естественным образом склонялись в сторону дочери Петра Великого — «русской сердцем и по обычаям». Десять лет уединенной жизни полуопальной цесаревны пошли ей на пользу, превратив шаловливую ветреницу в зрелую женщину, красота которой приобрела величественный и спокойный характер.

После смерти Анны Иоановны положение Елизаветы Петровны во многом изменилось к лучшему. Бирон во время своего короткого регентства успел увеличить ей размер годового содержания до восьмидесяти тысяч рублей. Анна Леопольдовна сохранила это распоряжение в силе и, кроме того, выдала цесаревне сорок три тысячи рублей на покрытие накопившихся у нее долгов. Правительница относилась к своей двоюродной тетке с родственной симпатией, но та вряд ли платила ей взаимностью. По видимому, мысль о престоле уже не покидала Елизавету. Сравнивая себя с Анной Леопольдовной, дочь Петра I не могла не ощущать своего превосходства перед ней.

О правах цесаревны на престол рассуждали иностранные представители при российском дворе, которым крамольные речи не могли грозить карой. Слабость позиций брауншвейгской фамилии в немалой степени определялась религиозными чувствами народа. Анна Леопольдовна вела себя не как православная, а ее муж был протестантом. Противники их власти могли утверждать, что они «не упустят случая воспитать молодого царя, их сына, в догматах, противных господствующей в стране вере». В народе говорили, что Иван Антонович «родился не от христианской крови и не в правоверии», поскольку его отец — «иноземец, и в церковь не ходит, и святым иконам не поклоняется». Елизавета Петровна значительно выигрывала во мнении народа своей религиозностью и твердой приверженностью к православию.
Решающее значение в борьбе за власть в России того времени имела позиция армии, особенно гвардии, и именно там Елизавета Петровна постаралась добиться наибольшего успеха. Еще в сентябре 1738 года один из иностранных дипломатов отмечал, что «все войско на стороне дочери Петра Великого». Это утверждение, несмотря на явное его преувеличение, все же весьма показательно.
Цесаревна с присущей ей дальновидностью немало потрудилась для завоевания популярности в гвардейской среде. Она почти ежедневно выказывала гвардейцам свое внимание и расположение: крестила их детей, щедро угощала родителей, делала подарки солдатам и офицерам, испрашивала прощения провинившимся или как то иначе проявляла свою заботу о «первейших частях империи». Дружбой с дочерью Петра могли особенно похвастаться преображенцы, казармы которых находились вблизи так называемого «Смольного дома» — Летнего дворца цесаревны. Пользуясь этой территориальной близостью, она часто посещала преображенцев "без этикета и церемоний", участвовала в их пирушках, радушно принимала офицеров и солдат у себя дома. Веселая и остроумная красавица Елизавета без труда привлекала сердца гвардейцев своей обворожительностью в сочетании с истинно петровской простотой обращения.

Центральной фигурой предстоящих событий стал лейб-медик цесаревны Иоганн Герман Лесток, который еще в 1730 году убеждал ее предъявить свои права на престол. Теперь, спустя десять лет, она вполне созрела для борьбы за власть под несомненным влиянием того же Лестока, который в качестве образца для подражания рекомендовал Елизавете удачную ночную операцию Миниха, свергнувшего Бирона без малейших осложнений. Круг участников заговора в пользу Елизаветы Петровны был весьма узок. Активными сторонниками цесаревны были камер-юнкеры ее двора Александр и Петр Ивановичи Шуваловы, Алексей Григорьевич Разумовский и Михаил Илларионович Воронцов. Все они были примерно ровесниками Елизаветы и являлись ее близкими друзьями. Ни один из четверых камер юнкеров цесаревны не играл в предстоящих событиях самостоятельной роли: все они подчинялись указаниям Лестока и самой Елизаветы. Организационные связи заговорщиков с представителями высшего петербургского общества документально не прослеживаются, и, вероятно, активных сторонников Елизаветы в этой среде почти не было.
Однако нашлись другие люди, заинтересованные в возведении дочери Петра I на престол. Прибывший в Петербург в декабре 1739 года французский посол И.Ж. де ла Шетарди имел секретную инструкцию, в которой ему предписывалось разыскивать тайных сторонников Елизаветы Петровны и способствовать ее воцарению. Французская дипломатия надеялась путем государственного переворота изменить внешнеполитическую ориентацию России, поскольку молодая империя в то время состояла в союзе с враждебными Франции Англией и Австрией. Кроме того, традиционной целью французской внешней политики являлось ослабление России и недопущение ее к вмешательству в европейские дела. Лучшим способом для этого представлялся переворот в пользу Елизаветы, которая, как казалось, «по образу жизни и привычкам была не прочь вернуться к Руси допетровской и не любила иноземцев». Шетарди был уверен, что после восшествия на престол Елизаветы императорский двор переместится в Москву, вельможи предадутся хозяйственны заботам, флот придет в упадок и Россия откажется от активной внешней политики.
Французский дипломат вошел в близкие сношения с Елизаветой Петровной и Лестоком и выделил заговорщикам две тысячи червонцев. Сумма была незначительна, но все же несколько облегчила финансовые трудности Елизаветы, которая для денежных подарков гвардейцам даже удержала жалованье своим придворным. Союзником Шетарди в деле подготовки переворота в пользу Елизаветы стал шведский посланник Э.М. Нолькен. Шетарди убеждал шведов начать войну против России и возвести Елизавету на престол с помощью шведского оружия. В благодарность за помощь Швеция рассчитывала получить от своей ставленницы прибалтийские территории, перешедшие к России по Ништадтскому миру 1721 года.
В тайных переговорах с иностранными дипломатами Елизавета проявила себя тонким политиком. Она с благодарностью соглашалась принять помощь Швеции, но не давала со своей стороны никаких твердых обязательств. Попытки Нолькена и Шетарди получить подписанный ею документ с гарантией территориальных уступок не увенчались успехом.

"В России образовалась партия, желавшая низвергнуть брауншвейгскую династию и возвести на престол Елисавету Петровну; поэтому не было ничего естественнее, как Швеции объявить войну с целью доставить престол Елисавете Петровне, а Елисавета Петровна должна будет за то уступить Швеции часть земель, завоеванных отцом ее. Такой проект, от имени Франции, тогда был представлен цесаревне, но она отвергла его: «Лучше, — сказала она, — я не буду никогда царствовать, чем куплю корону такой ценой». Услышав такую речь, французский посланник не настаивал более, оставляя времени и обстоятельствам содействовать разрешению этого вопроса." (Костомаров. "Российская история")

В июле 1741 года Швеция объявила России войну. В авантюристические планы шведской правящей верхушки входило отторжение Петербурга и даже завоевание северных земель России вплоть до Архангельска. Однако военные действия складывались для шведов крайне неудачно, и им приходилось рассчитывать лишь на ослабление России в результате внутренней смуты в момент елизаветинского переворота.

Елизавета Петровна понимала необходимость предельной осторожности, но развитие событий уже делало для нее невыносимым прежнее положение тихой и уступчивой родственницы царствующего дома. Некоторые представители правящей верхушки — канцлер А.М. Черкасский, генерал прокурор Сената Н.Ю. Трубецкой и начальник Канцелярии тайных розыскных дел А.И. Ушаков — начали искать расположения Елизаветы, хотя и не участвовали в заговоре. Позиция последнего была особенно важна, поскольку при добросовестной работе политического сыска заговор не мог бы увенчаться успехом. Но Елизавета настолько не сомневалась в лояльном отношении к ней со стороны Ушакова, что в январе 1741 года даже предполагала поручить ему руководство действиями своих сторонников.
О планах заговора давно было известно как иностранным дипломатам, так и членам правительства. Еще в марте 1741 года английский посол Э. Финч передал Остерману и Антону Ульриху официальное предупреждение о готовящемся перевороте, о котором английское министерство иностранных дел узнало из перехваченной депеши шведского дипломата Нолькена. Муж и приближенные Анны Леопольдовны требовали от нее принять меры предосторожности, но она упорно отказывалась верить в преступные замыслы Елизаветы. Многочисленные внушения привели лишь к тому, что Анна Леопольдовна решила лично поговорить с Елизаветой, наивно рассчитывая выяснить правду таким простым способом. Но это лишь ускорило момент переворота.
Вечером 23 ноября на приеме в императорском дворце цесаревна играла в карты, сохраняя глубокое и величавое спокойствие. Правительница нервно ходила по залу, изредка бросая взгляды на свою тетку и пытаясь увидеть на ее лице отражение злых умыслов. Но Елизавета была невозмутима. Тогда Анна Леопольдовна пригласила ее в соседнюю комнату, где между ними произошел тяжелый для обеих разговор, решивший исход дела. Добрая и простодушная правительница рассказала Елизавете о подозрениях иностранных послов и своих сановников и потребовала объяснений. Цесаревна, проявив выдержку и хладнокровие, назвала обвинения в свой адрес клеветой, а доверие к ним — безрассудством и даже заявила, что «слишком религиозна, чтобы нарушить данную ею присягу». Объяснение двух женщин закончилось слезами и объятиями. Вернувшись домой, Елизавета созвала совещание, на котором присутствовали Лесток, братья Шуваловы, Разумовский и Воронцов. Ввиду явной опасности раскрытия заговора решено было осуществить переворот вечером следующего дня. Предусмотрительность этого шага подтвердилась, поскольку на другой день гвардейские полки получили приказ выступить из Петербурга на войну со шведами.

Переворот был совершен без пролития крови и без участия Шетарди. По свидетельству современника, «войска и народ, к которым показалась императрица Елисавета с балкона… выразили такую радость, что лица, жившие в Петербурге лет с тридцать, признаются, что подобной не видали ни при каком другом случае».
Утром 25 ноября 1741 года был опубликован манифест, в котором провозглашалось, что Елизавета Петровна воцарилась по просьбе «всех Наших как духовного, так и светского чинов верных подданных, а особливо лейб гвардии Наших полков», поскольку во время регентств Бирона и Анны Леопольдовны происходили «беспокойства и непорядки».

"В начале третьего часа пополудни Елисавета Петровна села в сани и поехала в Зимний дворец. Кругом ее саней бежали, как и прежде, толпы народа с радостными восклицаниями. В придворной церкви дворца отправлено было благодарственное молебствие при пушечных выстрелах, а потом прочитан был, составленный наскоро Бестужевым, манифест, отпечатанный на шести листах довольно серой бумаги. Это был, так сказать, манифест предварительный, за которым должен был последовать другой, полнейший. В нем от имени новой императрицы объявлялось во всеобщее сведение, что «все духовные и мирские чины, верные подданные, особливо лейб гвардии полки, для пресечения всех происходивших и вперед спасаемых беспокойств и беспорядков, просили нас, дабы мы, яко по крови ближняя, отеческий престол восприять изволили».
Тогда гренадеры Преображенского полка просили императрицу принять на свою особу сан капитана их роты. Елисавета Петровна не только соизволила на это, но даровала дворянское достоинство всем состоящим в ее роте и вдобавок обещала наделить всех их населенными имениями. Вся эта рота, состоявшая тогда в числе трехсот шестидесяти человек, наименована лейб-компаниею."
(Костомаров. "Российская история")

Двадцать восьмого ноября был издан второй манифест, в котором права дочери Петра I на российскую корону подкреплялись ссылкой на "Тестамент" Екатерины I. Иван Антонович объявлялся незаконным императором, не имевшим «никакой уже ко всероссийскому престолу принадлежащей претензии, линии и права» Монеты с его изображением были изъяты из обращения, а множество листов с присягой на верность ему публично сожжены на площадях «при барабанном бое».

Императрица Елизавета Петровна начала свое правление в возрасте неполных тридцати двух лет, следовательно, была уже женщиной со сформировавшимся характером, взглядами и привычками. Встречающееся в литературе мнение о ее совершенной неподготовленности к государственному управлению не соответствует действительности. Екатерина I привлекала свою дочь к делам, что не могло пройти бесследно для Елизаветы. Кроме того, цесаревна имела собственную Вотчинную канцелярию и весьма разумно вела хозяйство в своих великокняжеских имениях. Все это давало возможность будущей императрице приобрести определенный опыт для предстоящей государственной деятельности.
Многие современники сходились во мнении о душевных качествах Елизаветы Петровны. По словам А.Т. Болотова «она была государыня кроткая, милостивая и человеколюбивая и всех подданных своих как мать любила». И. Позье писал, что «Елисавета Петровна была от природы добра и необыкновенно приветлива в обращении со всеми, кто имел счастье приблизиться к ней». Иоганна Елизавета Ангальт Цербстская (мать Екатерины II) утверждала, что «у императрицы Елисаветы сердце доброе, великодушное, человеколюбивое. Доброта и скромное веселонравие составляют сущность ее нрава». Но более проницательные люди глубже поняли особенности характера Елизаветы. Леди Рондо писала в 1735 году: «Приветливость и кротость ее манер невольно внушают любовь и уважение. На людях она непринужденно весела и несколько легкомысленна, поэтому кажется, что она вся такова. В частной беседе я слышала от нее столь разумные и основательные суждения, что убеждена: иное ее поведение — притворство». Емкую характеристику Елизаветы дал французский дипломат Ж. Л. Фавье: «Сквозь всю ее доброту и гуманность… в ней нередко просвечивают гордость, высокомерие, иногда даже жестокость, но более всего — подозрительность… Императрица Елизавета вполне владеет искусством притворяться. Тайные изгибы ее сердца часто остаются недоступными даже для самых старых и опытных придворных…» Натура императрицы действительно была сложна и противоречива, и Рондо также полагала, что «никто не может читать в ее сердце».
Основным качеством Елизаветы Петровны как человека и как политика была осторожность. За всю свою жизнь дочь Петра I не сделала ни одного поспешного и опрометчивого шага. Императрица принимала решения только после тщательного обдумывания разноречивых мнений своих советников.
Елизавета умела объективно и трезво оценивать окружающих и выбирала себе по настоящему умных и компетентных советников. Неизбежное соперничество между ними в стремлении подчинить императрицу своему влиянию нисколько ее не смущало. Елизавета Петровна никогда не делала исключений ни для одного из своих приближенных и не ставила никого из них выше всех остальных. Фавье подчеркивал, что «она ни под каким видом не позволяет управлять собой одному какому либо лицу, министру или фавориту, но всегда показывает, что делит между ними свои милости и свое мнимое доверие». Елизавета была чрезвычайно щепетильной в отношении своих прав и значения как самодержавного монарха.
Елизавета с младенческих лет знала народную жизнь. Вступив на престол, она по прежнему находила удовольствие в общении с людьми из простонародья. Это не было лишь прихотью и, по видимому, являлось одним из выражений свойственного Елизавете глубокого и искреннего патриотизма, неразрывно связанного с осознанием ею миссии российского монарха.

Одной из первых серьезных акций Елизаветы Петровны явилось решение вопроса о наследнике российского престола. В германском герцогстве Голштейн жил ее племянник, сын цесаревны Анны Петровны Карл Петр Ульрих, оставшийся к тому времени сиротой. Императрица вызвала тринадцатилетнего мальчика в Россию, окружила его заботой и обещала быть ему второй матерью. Во время коронации Елизаветы Петровны 28 апреля 1742 года ее племянник именовался пока лишь «владетельным герцогом Голштинским», поскольку до назначения его наследником российского престола ему предстояло перейти в православие. Седьмого ноября того же года состоялось крещение юноши, который получил имя Петра Федоровича и титул великого князя.
Решение династических вопросов императрица сочла нужным вскоре продолжить, поспешив женить юного племянника. После долгих дипломатических дискуссий в невесты Петру Федоровичу была выбрана ангальт-цербстская принцесса София Фредерика Августа, прибывшая в феврале 1744 года в Россию вместе со своей матерью княгиней Иоганной Елизаветой. Княгиня происходила из Голштейн-Готторпского дома и была родной сестрой принца Карла Августа, того самого жениха цесаревны Елизаветы, который скоропостижно скончался в 1727 году вскоре после помолвки. Добрая память о нем особенно располагала Елизавету Петровну в пользу невесты племянника и ее матери.
Двадцать восьмого июня 1744 года София Фредерика Августа крестилась по православному обычаю и была наречена Екатериной Алексеевной. Видимо, такое сочетание имени и отчества выбрала сама Елизавета Петровна в память о своей матери, что лишний раз подчеркивало самые добрые чувства императрицы к невесте наследника. На следующий день, в тезоименитство Петра Федоровича, состоялось его обручение с Екатериной.
Год спустя, 21 августа 1745 года, Петр и Екатерина вступили в брак. Свадебные торжества продолжались с перерывами в течение десяти дней и отличались великолепием, о чем Елизавета Петровна особенно позаботилась.
Вскоре после свадьбы Елизавета распрощалась наконец с тещей Петра Федоровича, чрезвычайно надоевшей ей своими интригами. Двадцать восьмого сентября принцесса Ангальт-Цербстекая выехала из Петербурга, получив на прощание пятьдесят тысяч рублей и два сундука с материями и другими подарками.

Отношения императрицы с великокняжеской четой, вначале очень теплые, постепенно все более охладевали. Петр Федорович, инфантильный и легкомысленный молодой человек, раздражал Елизавету своим упрямством и ребяческими поступками, выходившими порой за рамки приличия.
Вероятно, отношения тетки и племянника окончательно испортились после того, как Петр стал удаляться от двора в подаренный ему императрицей Ораниенбаум, где проводил военные учения и злоупотреблял в компании офицеров вином и курением. Хорошим отношениям между ними не способствовала и чрезмерная подозрительность императрицы, старавшейся держать наследника под бдительным присмотром и не допускавшей его к участию в государственных делах. Кроме того, между Елизаветой Петровной и ее племянником существовали принципиальные разногласия по вопросам внешней политики. Императрица с середины 1740 х годов склонилась к активному антипрусскому курсу, в то время как Петр Федорович был убежденным сторонником Пруссии и горячим поклонником короля Фридриха II, с которым поддерживал тайные сношения даже в период Семилетней войны.
Добрые чувства Елизаветы Петровны к жене наследник престола сохранялись, по видимому, достаточно долго. Тем не менее молодая женщина часто становилась объектом нападок и даже мелочных придирок императрицы, никогда стеснявшейся вымещать на других свое дурное настроение.
Предметом забот и огорчений императрицы длительное время являлось отсутствие у великокняжеской четы детей. Когда 20 сентября 1754 года наконец появился на свет Павел Петрович, радостная Елизавета отобрала его у матери и стала лично ухаживать за младенцем. Не испытав материнства, она в роли бабушки проявляла слишком много ревности и усердия, что, по видимому, портило ребенка.

"Указом от 12декабря 1741 года Елизавета Петровна восстановила «петровское детище» — Сенат — в значении высшего правительственного органа и ликвидировала стоявший над ним в два предыдущих царствования Кабинет министров — особое высшее учреждение с чрезвычайными полномочиями. Вместо него велено было «иметь при Дворе Нашем Кабинет в такой силе, как был при Петре Великом». Тем самым восстанавливалась созданная Петром I личная императорская канцелярия — Кабинет, в задачи которого входили: прием документов на имя монарха, оформление указов за личной императорской подписью, объявление словесных «высочайших повелений» и руководство финансовой стороной дворцового хозяйства. Во главе реставрированного учреждения был поставлен Иван Антонович Черкасов, служивший в свое время в петровском Кабинете и прекрасно знавший его организацию. Именно поэтому Кабинеты Петра I и Елизаветы Петровны по своему организационному устройству были практически идентичны.
Создание личной императорской канцелярии было сопряжено с желанием Елизаветы полностью взять бразды правления в собственные руки и восстановить самостоятельное значение самодержавной власти."
(Наумов. "Елизавета Петровна")

Существовавшие при ее предшественниках Верховный тайный совет и Кабинет министров располагали официальным правом принимать указы от имени монархов, что делало императорскую власть в значительной степени номинальной. Теперь же именные императорские указы оформлялись в Кабинете только за личной подписью Елизаветы Петровны.
Однако для принятия важных решений необходимы были консультации с крупными государственными деятелями, которых Елизавета Петровна поставила во главе государственного аппарата. Поэтому императрица вернула к жизни еще одно петровское «установление» — чрезвычайные совещания высших чиновников для обсуждения наиболее сложных государственных проблем, преимущественно из области внешней политики. При Елизавете такие совещания официально именовались конференциями, а их участники — конференц-министрами.
Петр I проводил подобные совещания при Коллегии иностранных дел, но его дочь распорядилась устраивать их «в императорском доме в особливых апартаментах», куда надлежало перенести и заседания Сената. При этом Елизавета Петровна выразила намерение лично присутствовать на конференциях и в Сенате «по временам пристойным и потребе дел». Впоследствии она действительно появлялась на заседаниях этих органов, хотя и не очень часто.

"Сохранившиеся записки и заметки Елизаветы Петровны в сравнении с текстами именных указов позволяют понять механизм осуществления верховной власти. Императрица письменно или устно сообщала свое решение И.А. Черкасову, который составлял соответствующий законодательный или распорядительный акт и подавал его «на высочайшую подпись». Вероятно, порой ему нелегко было воплощать поток идей Елизаветы в ясные и четкие документы." (Наумов. "Елизавета Петровна")

Второй по значению сотрудник Кабинета Василий Иванович Демидов занимался преимущественно личными финансово-хозяйственными делами Елизаветы Петровны. Через него она давала распоряжения о шитье нарядов, оплате покупок и выдаче денег на другие нужды.
Ревнивое отношение Елизаветы Петровны к прерогативам самодержавного монарха испытывал на себе и Сенат. Например, в октябре 1742 года императрица рассердилась на то, что он без ее ведома послал приказ фельдмаршалу П.П. Ласси о размещении войск на зимние квартиры. Тем не менее, Сенат взял на себя основную часть забот самодержицы по делам внутреннего управления. Он самостоятельно издавал законодательные акты (сенатские указы), назначал воевод и решал множество частных вопросов государственной жизни, «не утруждая о том докладами ее величество». Считалось, что императрица осуществляла контроль за деятельностью Сената через генерал прокурора Н. Ю. Трубецкого (этот пост так и называли — «око государево»). Кроме того, многие сенаторы пользовались личным доверием и расположением Елизаветы.

Приход к власти Елизаветы Петровны неизбежным образом вызвал изменения в составе правящей верхушки. В ночь переворота были арестованы самые крупные деятели правительства Анны Леопольдовны — А.И. Остерман и М.Г. Головкин. Первый из них в должности генерал-адмирала руководил внешней политикой страны, а второй занимал пост вице канцлера, но ведал внутриполитическими делами. Были арестованы также находившийся в отставке фельдмаршал Б.X. Миних, обер-гофмаршал К.Р. Левенвольде, президент Коммерц коллегии К.Л. Менгден и несколько менее крупных чиновников. На месте удержался князь А.М. Черкасский, занимавший высший государственный пост канцлера, но никак не скомпрометировавший себя в глазах Елизаветы и даже преуспевший в заискивании перед ней накануне переворота.
Сразу же после восшествия на престол Елизавета Петровна созвала совет высших чиновников, в который, помимо Черкасского, вошли фельдмаршал И. Ю. Трубецкой, генерал Л. Гессен-Гомбургский, генерал прокурор Сената Н. Ю. Трубецкой, действительный тайный советник А. П. Бестужев-Рюмин, адмирал Н. Ф. Головин, обер-шталмейстер А. Б. Куракин и тайный советник К. Г. Бреверн. Особое место в правящей верхушке нового царствования занял И. Г. Лесток. Он был пожалован в чин действительного тайного советника, назначен главным директором Медицинской канцелярии, реальный вес ему обеспечивало положение лейб-медика и друга Елизаветы. Ее мнительность в отношении своего здоровья способствовала тому, что Лесток часто находился возле нее и не упускал случая представить ей дела в соответствии со своими взглядами и интересами.
Впрочем, Елизавета Петровна больше доверялась Лестоку в отношении своего здоровья, чем в государственных делах. С присущим ей здравым смыслом она не склонна была видеть в своем лейб-медике патриота России и однажды отозвалась о нем весьма язвительно: «Если бы Лесток мог отравить всех моих подданных одной ложкой яда, он, верно, сделал бы это».
По ходатайству Лестока Елизавета Петровна 12 декабря 1741 года назначила вице канцлером Алексея Петровича Бестужева-Рюмина — одного из самых выдающихся государственных деятелей эпохи. Образование он получил в Копенгагене и Берлине, некоторое время с разрешения Петра I состоял на службе у ганноверского курфюрста и английского короля Георга I, затем почти двадцать лет являлся дипломатическим представителем России в Дании, Гамбурге и снова в Дании. В 1740 году Бестужев-Рюмин был отозван в Петербург и стал креатурой Бирона, который ввел его в Кабинет министров вместо казненного А. П. Волынского. Бестужев активно поддержал Бирона при назначении его регентом, за что и поплатился, будучи арестованным одновременно со своим патроном. Следственная комиссия приговорила его к смертной казни, которую Анна Леопольдовна заменила ссылкой в деревню. После переворота положение опального вельможи немало способствовало его возвышению.
Крупной фигурой в новом правительстве стал генерал-прокурор Сената Никита Юрьевич Трубецкой. Эта должность, в которой он состоял с 1740 года, прежде не позволяла ему иметь большого влияния на дела. Но после ликвидации Кабинета министров и превращения Сената в высший правительственный орган возрос и престиж генерал-прокурора, который стал теперь одним из руководителей внутренней политики России. Трубецкой считал елизаветинский переворот неполным, пока иностранцы занимали высшие должности в российской армии и оставались в числе приближенных к императрице.
Союзника Трубецкой нашел в лице Черкасского, с которым его объединяло княжеское происхождение. Оба смотрели на Бестужева-Рюмина как на выскочку и интригана и старались лишить его влияния на дела.
Близким другом Бестужева-Рюмина был генерал Степан Федорович Апраксин, вместе с которым он нашел способ застраховать себя от гонений противников, сблизившись с фаворитом императрицы. По свидетельству М.М. Щербатова, «сии двое прилепились к Разумовскому, пив вместе с ним и угождая сей его страсти, сочинили партию при дворе, противную князь Никите Юрьевичу Трубецкому». Другой опорой Бестужеву-Рюмину служил кабинет секретарь императрицы И. А. Черкасов, с которым его связывала давняя дружба.
Таким образом, с первых месяцев нового царствования представители правящей верхушки разбились на враждебные группировки и начали борьбу за влияние на императрицу, что, впрочем, нисколько ее не озадачивало.
Нужно добавить, что во взаимоотношениях с высшими чиновниками Елизавета Петровна не позволяла себе руководствоваться симпатиями или антипатиями. Например, она лично недолюбливала А.П. Бестужева-Рюмина, но очень ценила его как самого талантливого и опытного государственного деятеля в своем окружении. Своеобразное место при дворе Елизаветы Петровны занял Шетарди, которому новая императрица постоянно оказывала знаки внимания и дружбы. Тем самым она подчеркивала свою благодарность французскому дипломату, который, впрочем, рассчитывал на большее признание своих заслуг. Но Елизавета положила конец иностранному вмешательству в дела российской политики в тот момент, когда намеренно исключила Шетарди из числа непосредственных участников переворота и осуществила приход к власти по собственному плану.

Елизавета любила проводить время в компании галантного и остроумного француза, однако тот напрасно пытался использовать свою близость к императрице для навязывания ей взглядов в интересах Франции. В результате дворцового переворота Россия оказалась в состоянии неопределенной внешнеполитической ориентации. Враждебные друг другу Австрия и Франция через своих дипломатических представителей в Петербурге старались привлечь молодую империю каждая на свою сторону. Но австрийский посол А.О. Ботта-Адорно находился в менее выгодном положении, поскольку Елизавета Петровна знала о его попытках раскрыть Анне Леопольдовне глаза на заговор в ноябре 1741 года. Австрийская и венгеро-богемская королева Мария Терезия по причине своих дружественных и родственных связей с брауншвейгской фамилией также не вызывала симпатий Елизаветы.
Соперничество европейских держав определило ориентацию противоборствующих группировок, исходивших из различного понимания внешнеполитических интересов России. Одну «партию» возглавлял А.П. Бестужев-Рюмин, который выступал за союз с Австрией, Англией, Голландией и Саксонией, гордо именуя этот альянс «системой Петра Великого». Активным сторонником вице-канцлера в то время являлся его старший брат — талантливый дипломат Михаил Бестуже-Рюмин, состоявший в должности обер-гофмаршала. Другая группировка во главе с Лестоком ставила своей целью сближение России с Францией и Пруссией.

Отъезд Шетарди не повлек за собой русско-австрийского сближения и укрепления позиций Алексея Бестужева-Рюмина. Прохладное отношение к нему императрицы выразилось в том, что она не назначила его канцлером взамен Черкасского, скончавшегося 4 ноября 1742 года. Место осталось вакантным, и Бестужев ждал его почти два года, руководя внешней политикой в должности вице-канцлера. После смерти Черкасского Трубецкой, потерявший союзника, сошелся с Лестоком на почве их общей ненависти к Бестужевым.
Летом 1743 года франко-прусская партия получила возможность нанести тяжелый удар по бестужевской группировке, раскрутив шумное дело Лопухиных — Ботта. Подполковник И.С. Лопухин навлек беду на себя и свою семью тем, что в пьяном виде разглагольствовал о якобы готовящейся «перемене и освобождении брауншвейгской семьи». Лесток, получив донос об этом от поручика Бергера, дал ему задание продолжить знакомство с Лопухиным и спровоцировать того на новые откровения. Соответствующий доклад Лестока Елизавете так ее напугал, что она распорядилась о патрулировании улиц и усилении караулов во дворце. Лопухин был арестован и под пытками дал показания о предосудительных разговорах своей матери Н.Ф. Лопухиной с женой брата вице-канцлера А.Г. Бестужевой-Рюминой, а также о их связях с австрийским посланником Ботта-Адорно, который якобы ставил своей целью возвращение престола Ивану Антоновичу.

"Учрежденное в сенате генеральное собрание с участием трех духовных сановников постановило такое решение: всех троих Лопухиных колесовать, предварительно вырезавши им языки. «Лиц, слышавших и не доносивших — Машкова, Зыбина, князя Путятина и жену камергера Софию Лилиенфельд — казнить отсечением головы; некоторых же, менее виновных — сослать в деревни». Императрица смягчила тягость кары, определив — главных виновных, Лопухиных и Бестужеву, высечь кнутом и, урезав языки, сослать в ссылку, других — также высечь и сослать, а все их имущество конфисковать." (Костомаров. "Российская история")

Лесток торжествовал, предвкушая падение ненавистного противника и окончательное ухудшение русско-австрийских отношений. Дело приобрело размеры международного скандала: Ботта-Адорно, незадолго до описанных событий переведенный Марией Терезией из Петербурга в Берлин, был выдворен Фридрихом II из Пруссии в угоду Елизавете Петровне. Сменивший Шетарди французский посланник Б. д'Аллион с радостью сообщил в Париж, что «голос Бестужева и его шайки очень слаб теперь», и уже пророчил на место вице-канцлера генерала А.И. Румянцева — противника бестужевской группировки.
Но враги Бестужевых недооценили справедливость императрицы, не подвергавшей опале родственников обвиняемых без достаточных на то оснований. Михаил Бестужев-Рюмин, содержавшийся во время следствия под караулом, не был привлечен к делу и лично не пострадал, хотя, конечно, ссылка жены стала для него большим горем. Он не утратил доверия Елизаветы, которая в начале следующего года направила его полномочным послом в Пруссию, а затем в Саксонию. Алексей Бестужев-Рюмин вопреки надеждам врагов остался во главе дипломатического ведомства. Реальным результатом дела Лопухиных — Ботта явилось лишь недолгое ухудшение российско-австрийских отношений, пока Мария Терезия не желала признавать явно не доказанную вину своего посла. Но под угрозой разрыва дипломатических отношений с Россией она была вынуждена объявить «преступление маркиза Ботты мерзостным и проклятия достойным», посадить бывшего дипломата в крепость и предложить Елизавете Петровне самой установить срок его заключения. Такая декларация удовлетворила российскую императрицу, которая в ответ заявила, что «предает дело Ботты совершенному забвению и, не желая упомянутому Ботте никакого отмщения и зла, освобождение его оставляет на благоусмотрение королевы».

Лестоку оказывалось не под силу тягаться с Бестужевым-Рюминым, слишком явно превосходившим его по уму и талантам. Поэтому в декабре 1743 года в Петербург вновь прибыл маркиз Шетарди, который сразу же включился в придворные интриги с целью низвержения вице канцлера. Но тот уже приготовил средство для ответного удара.
Донесения иностранных дипломатов на родину перлюстрировались, поэтому для секретных известий они использовали шифры. Так делал и Шетарди, полностью уверенный в своей безопасности. К его несчастью, в Коллегии иностранных дел служил статский советник X. Гольдбах, являвшийся крупным ученым математиком. Он расшифровал около пятидесяти донесений и частных писем Шетарди, в которых тот без опасения высказывал свои истинные мысли и намерения. Бестужев-Рюмин с удивительным хладнокровием свыше шести месяцев накапливал материал для дискредитации французского дипломата и наконец нанес ему сокрушительный удар. Дешифрованная переписка Шетарди была передана Елизавете Петровне с примечаниями вице канцлера, который обвинил француза во вмешательстве в дела России и потребовал его высылки из страны. Собранные сведения достаточно подробно характеризовали усилия франко-прусской партии, направленные против А. П. Бестужева-Рюмина. Шетарди, действовавшего в союзе с прусским посланником А. А. Мардефельдом, поддерживали, помимо Лестока А. И. Румянцев, Н. Ю. Трубецкой и воспитатели великого князя Петра Федоровича О. Ф. Брюммер и Ф. В. Берхгольц.

"Французский дипломат вернулся в Россию в надежде подчинить Елизавету своему влиянию, но его обаяние и красноречие не возымели действия. Галантный француз в беседах с императрицей восхищался ее умом и талантами, но потом в состоянии раздражения наполнял шифрованные донесения весьма нелестными отзывами о ней. Он писал, что «оная в намерениях своих мало постоянна», она «единственно увеселениям своим предана и от часу вяще совершенную омерзелость от дел возымевает», «мнение о малейших делах ее ужасает и в страх приводит». Шетарди позволил себе вторгнуться даже в сферу закулисной жизни Елизаветы, заметив, что «услаждение туалета четырежды или пятью на день повторенное и увеселение в своих внутренних покоях всяким подлым сбродом… все ее упражнение сочиняют». Императрица мгновенно отреагировала на оскорбления. Шестого июня 1744 года к Шетарди явилась группа чиновников во главе с А. И. Ушаковым, одно присутствие которого уже вызывало страх. Маркизу было объявлено предписание Елизаветы Петровны в течение суток покинуть пределы России. В Риге его догнал курьер с указом, согласно которому губернатор В. П. Долгорукий отобрал у Шетарди орден Святого Андрея Первозванного и портрет императрицы. Так окончилась российская одиссея бывшего друга Елизаветы." (Наумов. "Елизавета Петровна")

Победа Бестужева-Рюмина над Шетарди и его сторонниками окончательно похоронила надежды Румянцева занять пост канцлера, Елизавета Петровна не могла оставить без награды победителя, в способностях и компетентности которого еще более убедилась. Пятнадцатого июля 1744 года Бестужев-Рюмин стал наконец канцлером. На освободившееся место вице канцлера императрица в тот же день назначила графа Михаила Илларионовича Воронцова, который входил в число особо приближенных к ней лиц. Он с ранней юности состоял при дворе цесаревны Елизаветы, делил с нею радости и горести тогдашнего ее положения, активно участвовал в дворцовом перевороте. Кроме того, Воронцов был женат на двоюродной сестре императрицы Анне Карловне, урожденной Скавронской. Казалось бы, такой человек в силу расположения к нему Елизаветы и заслуг перед ней мог занять важный пост сразу после прихода ее к власти. Но дочь Петра I, как уже отмечалось, не склонна была руководствоваться в кадровых вопросах своими симпатиями. Поэтому она более двух лет присматривалась к Воронцову и оценивала его способности.
То же самое относилось к двум другим приближенным к монархине — братьям Александру и Петру Ивановичам Шуваловым, которые вместе с Воронцовым состояли при дворе цесаревны, пользовались ее доверием и дружбой, немало потрудились для возведения ее на престол. Началом их возвышения стал тот же день 15 июля 1744 года, когда об брата были произведены в генерал-поручики. Через несколько дней Петр Шувалов был назначен сенатором и скоро приобрел огромное влияние на дела внутренней политики России. Опорой при дворе ему служила жена Мавра Егоровна, урожденная Шепелева, которая с юности была лучшей подругой Елизаветы Петровны. Пятого сентября 1746 года братья Шуваловы были возведены императрицей в графское достоинство. В том же году Александр Шувалов заменил А. И. Ушакова на важнейшем посту начальника Канцелярии тайных розыскных дел.

Канцлер Бестужев-Рюмин выступал за активную внешнюю политику России и требовал направить русские войска против Пруссии, агрессивность которой, по его мнению, нарушала «равновесие в Европе» и угрожала российским интересам. Воронцов придерживался менее глобальных взглядов и со своей стороны подал Елизавете доклад, в котором подчеркнул, что «совесть ее величества не может дозволить ей проливать русскую кровь, раз дело не идет о защите государства». Но точка зрения Бестужева Рюмина возобладала, а Воронцов в августе 1745 года был отправлен императрицей на год в заграничную поездку, что явилось завуалированным выражением немилости. После его возвращения в Петербург Елизавета некоторое время сохраняла к нему холодность, которую Бестужев-Рюмин тщательно поддерживал предоставлением императрице сведений о расположении Воронцова к Пруссии, получаемых из перлюстрированных прусских дипломатических депеш. Большим успехом канцлера стал вынужденный отъезд Брюммера и Берхгольца из России в Голштейн. Упрочению позиций Бестужева-Рюмина немало способствовала женитьба в 1744 году его единственного сына Андрея на племяннице А.Г. Разумовского фрейлине Авдотье Даниловне.

Воронцов и Бестужев Рюмин в одинаковой мере могли считаться патриотами, чьи разногласия определялись различным пониманием интересов России. Но этого нельзя сказать о Лестоке, для которого главной задачей являлось низвержение канцлера любой ценой. Его интриги вынудили Елизавету в ноябре 1748 года распорядиться об аресте Лестока. Руководителем следственной комиссии по его делу был назначен друг Бестужева-Рюмина С.Ф. Апраксин, что, естественно, предопределило результат разбирательства. Лестоку было предъявлено обвинение в государственной измене. Елизавета Петровна сослала его в Углич.

Большое место в жизни Елизаветы Петровны занимали мужчины, которые, впрочем, не были похожи на временщиков других царствований. Фавориты Елизаветы Петровны отличались скромностью и непритязательностью и были далеки от мысли занять положение соправителей императрицы, как, например, Бирон при Анне Ивановне или Г. А. Потемкин при Екатерине II. Сама же Елизавета, по словам М. М. Щербатова, оказывала «многую поверенность своим любимцам», но «всегда над ними власть монаршу сохраняла».
С 1733 года первенствующее положение при дворе цесаревны Елизаветы занимал ее фаворит Алексей Григорьевич Разумовский. Придя к власти, она произвела его в действительные камергеры, а в день коронации 28 апреля 1742 года пожаловала ему звание обер-егермейстера и высший российский орден Святого Андрея Первозванного. В июне того же года Разумовский получил четыре села из дворцовых вотчин и часть конфискованных имений Б.X. Миниха.
Но Елизавета Петровна не позабыла и о Шубине. На четвертый день после своего воцарения она дала указ сибирскому губернатору разыскать ссыльного и отправить его в Петербург. Бывшего фаворита цесаревны долго не удавалось найти, поскольку он по положению секретного арестанта носил другую фамилию. Лишь в конце 1742 года Шубин был обнаружен в одном из острогов Камчатки и прислан ко двору. Елизавета Петровна пожаловала ему чин генерал-майора за то, что он «безвинно претерпел многие лета в ссылке и жестоком заключении». Он не задержался при дворе императрицы, которой, вероятно, было тяжело видеть своего прежнего возлюбленного изменившимся после десяти лет камчатской ссылки. Двадцать шестого июля 1744 года Шубин вышел в отставку и уехал в пожалованное ему поместье.
До конца 1740-х годов Разумовский, по видимому, не имел серьезных конкурентов. Он жил в апартаментах, смежных с императорскими, и был окружен почестями, как супруг государыни. По преданию, Елизавета Петровна в самом деле тайно обвенчалась с ним осенью 1742 года в подмосковном селе Перовe. Разумовский всюду сопровождал императрицу, которая публично оказывала ему знаки нежности. Например, она застегнула ему шубу и поправила шапку, когда в один из морозных вечеров они вышли из театра. Если Разумовский чувствовал себя нездоровым, Елизавета с десятком своих приближенных обедала в его покоях, где хозяин принимал гостей в парчовом халате. Шестнадцатого мая 1744 года германский император Карл VII в угоду Елизавете Петровне пожаловал Разумовскому титул графа Священной Римской империи германской нации, а 15 июля того же года Елизавета Петровна возвела Алексея Григорьевича и его младшего брата Кирилла в «графское Российской империи достоинство».
Многочисленные блага и почести не испортили характер фаворита императрицы, который до конца жизни оставался простым, честным и добродушным человеком. Современники могли упрекать его лишь в том, что он имел пристрастие к вину и «весьма неспокоен бывал пьяный»: его тяжелую руку доводилось испытывать на себе даже крупным сановникам. Разумовский почти не вмешивался в дела и использовал свое влияние лишь для покровительства Православной Церкви, малороссийскому народу, своей многочисленной родне, а также канцлеру А. П. Бестужеву-Рюмину и поэту А. П. Сумарокову. Алексей Григорьевич не досаждал ревностью своей тайной супруге, которая, по ее признанию, «была довольна только тогда, когда влюблялась».
При дворе Елизаветы Петровны в качестве пажа состоял Иван Иванович Шувалов — двоюродный брат Александра и Петра Шуваловых. Юноша отличался привлекательной внешностью, хорошими манерами и сравнительно редким в то время пристрастием к чтению. В декабре 1748 года он «был произведен в камер-пажи, начинал все более и более входить в милость императрицы». Пятого сентября 1749 года Елизавета Петровна произвела Шувалова в камер-юнкеры.
В начале следующего года у императрицы появилось еще одно серьезное увлечение. Кадеты Сухопутного шляхетского корпуса (офицерского училища) организовали любительский театр, который Елизавета Петровна пожелала видеть при своем дворе. Один из кадетов, Никита Афанасьевич Бекетов, привлек внимание императрицы талантливой игрой и прекрасной внешностью, и вскоре о нем заговорили как о новом фаворите. Весной того же года он вышел из корпуса в чине премьер-майора и был взят ко двору в качестве адъютанта Разумовского, который по своему добродушию благоволил к юному любимцу Елизаветы.
Фавор Бекетова продолжался больше года. Молодого офицера всячески поддерживал А.П. Бестужев-Рюмин, не без оснований опасавшийся возвышения Ивана Шувалова и усиления влияния его братьев. Но канцлер был силен в тонкой политической борьбе, а в данном случае исход дела решила банальная придворная интрига Мавры Егоровны Шуваловой, которая легко добилась цели в силу своей близости к императрице. Бекетов, уже произведенный в полковники, от скуки стал приводить к себе мальчиков певчих из придворного хора, которые пели сочиненные им песни. Екатерина II вспоминала, что «всему этому дали гнусное толкование; знали, что ничто не было так ненавистно в глазах императрицы, как подобного рода порок. Бекетов в невинности своего сердца прогуливался с этими детьми по саду: это было вменено ему в преступление». Молодой полковник был отправлен Елизаветой в армию, а Иван Шувалов окончательно утвердился в положении фаворита императрицы и 1 августа 1751 года получил чин действительного камергера. Примечательно, что возвышение молодого любимца не изменило отношения Елизаветы к Разумовскому. Но еще более удивительны на редкость хорошие отношения фаворитов между собой.
Пятого сентября 1756 года Елизавета Петровна произвела Разумовского в генерал- фельдмаршалы, хотя прежде он не имел ни одного военного звания. Алексей Григорьевич отнесся к этому пожалованию со свойственной ему самоиронией: «Государыня, ты можешь назвать меня фельдмаршалом, но никогда не сделаешь из меня даже порядочного полковника». Иван Шувалов превзошел Разумовского в скромности, отказавшись от графского титула, высоких чинов и больших денежных и земельных пожалований. Но его значение как государственного деятеля было достаточно велико. Шувалов являлся другом вице канцлера Воронцова, вместе с которым обеспечил русско-французское сближение во второй половине 1750 х годов. Но особую славу Иван Иванович снискал как покровитель науки, культуры и просвещения и друг М. В. Ломоносова.
Фаворит императрицы отличался принципиальностью и бескорыстием, чего нельзя сказать о его двоюродных братьях, находивших в нем опору. Петр Шувалов, соединявший в себе таланты государственного деятеля, экономиста, военного организатора и даже инженера-изобретателя, по видимому, искренне заботился о благе России, но не забывал и о собственной выгоде. Александр, в отличие от него, не блистал способностями и мог сравниться с братом только в корыстолюбии. Петр Иванович с начала 1750-х годов объединился с Трубецким и вместе с ним практически полностью подчинил себе Сенат, что существенно повлияло на внутреннюю политику второй половины елизаветинского царствования.

Назад Вперед