СРЕДНЕВЕКОВАЯ ЕВРОПА

ЛЮБОВЬ В СРЕДНИЕ ВЕКА

После крушения Римской империи в Западной Европе наступили большие перемены, затронувшие все стороны бытия, в том числе и сексуальную. Жену покупали, вопрос о любви не вставал. Замужняя женщина, считаясь собственностью мужа и не имея прав, занимала определённое положение и могла жить в безопасности в собственном клане. С другой стороны, чужая женщина становилась добычей любого мужчины. Каждой глупой девушке, вышедшей без сопровождения, следовало от любого прохожего ожидать нападения и изнасилования. Хотя в племени насилие было серьёзным преступлением, добродетель чужой женщины никого не заботила. Терпимое отношение к случайному насилию, естественно, укоренилось в сознании в качестве нормы, что, с точки зрения постороннего наблюдателя, приводило некоторых женщин к моральной распущенности.

Существуют живые истории и свидетельства грубости дохристианских народов всей Европы, от Ирландии до Финляндии, где женщины племени, даже самые уважаемые и благородные жены, демонстрировали своё тело и предлагали соитие в качестве жеста гостеприимства. Подобное предложение делалось с одобрения или даже по приказу мужа.
В 610 г. королева Ольстера и её придворные дамы вышли встречать почётного гостя обнажёнными до пояса и подняли юбки, «открыв интимные части тела» в знак высокого уважения. Король Ольстера устроил для гостя и его сопровождающих великое пиршество, предоставив каждому для сексуальных забав по пятьдесят женщин, в том числе королеву и своих дочерей.
Правило гостеприимства, согласно которому все имеющееся в доме хозяина, включая жену и дочерей, предоставляется в распоряжение гостя, сохраняется до сих пор у эскимосов и у некоторых кочевых арабских племён.

Христианские миссионеры, ужасавшиеся упадку сексуальных нравов Рима, который пытался запретить их религию, двигались к дальним границам погибавшей империи, но и там находили сексуальную свободу, подкреплённую языческой верой. И началась великая битва за искоренение секса в любом виде и форме. Миссионеры верили, будто все женщины привлекают и искушают мужчин с помощью магии и колдовства. Сначала гнев первых церковных лидеров, вызванный сексуальной распущенностью, обрушивался только на женщин, и наказание виноватого мужа никогда не бывало столь строгим, как женщины-прелюбодейки.

Любовь плотская не просто отодвигалась на задний план – она отвергалась. Никто не признавал нормального удовольствия от занятий супругов любовью. Совокупление отвечало одной цели – производству потомства. Одним из результатов внедрения в сознание религиозных людей чувства вины стал грандиозный всплеск сексуальных извращений, Устраивались оргии умерщвления плоти, самобичевания, распространялось ношение власяниц, возникала масса прочих неврозов. Для супружеских пар придумали ханжескую ночную рубашку, плотную, с единственной прорехой, через которую муж мог совокупиться с женой при минимально возможном контакте и удовольствии. Большинству мужчин, не способных или не желавших жить и умереть в целомудрии, христианство предъявило в Европе другое требование – сохранять моногамию.
Грехом считалось соитие в дневные часы, перед ужином и после завтрака, нельзя было заниматься любовью на Страстной неделе, по постным дням, во время Великого поста, во время беременности и в течение определенного периода после родов, в ночь перед и в ночь после посещения церкви, за час до и через час после молитвы, пения псалмов, чтения Писания.
Некоторые священники вносили дополнения в эти правила, в том числе одно весьма странное, требовавшее сексуального воздержания три дня и три ночи после свадьбы. В итоге пара, решившая соблюдать все заповеди насчет сексуальных запретов и регулярного посещения церкви, вообще никогда не вступила бы в физическую близость.
Адский пламень сулили участникам пасхальной службы, занимавшимся любовью накануне ночью. Сексуальные преступления, ныне преследуемые гражданскими властями, ранняя церковь наказывала с ошеломляющей жестокостью. Сводней казнили, вливая в горло расплавленный свинец. Соблазнитель и жертва, безуспешно сопротивлявшаяся его домогательствам, приговаривались к смерти.

«Папа Григорий Великий на пороге Средневековья объявил тело «отвратительным вместилищем души». В эпоху раннего Средневековья идеал человека общество видело в монахе, умерщвлявшем свою плоть, а знаком высшего благочестия считалось ношение на теле власяницы. Воздержание и целомудрие причислялись к высшим добродетелям. Чревоугодие и сладострастие порицались как самые тяжкие смертные грехи. Источник бед человеческих – первородный грех, в Книге Бытия трактовавшийся как грех гордыни человека и его вызова Богу, – в Средние века считался грехом сексуальным. При таком осмыслении поступка прародителей человечества главным пострадавшим становилось тело. Первые мужчина и женщина были осуждены на труд и на боль. С тех пор мужчина должен был в поте лица трудиться, добывая пропитание, а женщина – в муках рожать детей. Наготу своего тела им следовало скрывать. В оценке этих последствий первородного греха люди Средневековья зашли чрезвычайно далеко.» (Ле Гоф. «История тела в Средние века».)

Гомосексуализм жестоко преследовался. Святой Василий утверждал, что этот грех подобен убийству, идолопоклонству и колдовству и, наряду с ними, должен караться смертью. Эльвирский собор запретил совершать над гомосексуалистами последние предсмертные ритуалы. Но, как ни странно, лесбиянки в тот период получали сравнительно незначительное наказание. В VII в. по Кодексу Теодора за связь женщины с женщиной назначалось трехлетнее заключение. Это, может быть, объяснялось тем, что от женщин, в отличие от мужчин, и не ожидали высокоморального поведения.

Религиозные запреты на сексуальные отношения в средневековой Европе привели к непомерному множеству случаев адюльтера, замаскированного под конкубинат. Последний был в Германии признанной практикой, а в Ютландии по закону сожительница, разделявшая с мужчиной постель в течение трех лет, обретала законный статус жены.
Священнослужители по всей Европе тайно или открыто практиковали конкубинат, несмотря на принятые против него законы. Попытки церкви принудить своих служителей к безбрачию вызывали нескончаемый поток жалоб. Известно, что у Генриха III, епископа Льежского, было шестьдесят пять незаконнорожденных детей, а епископ Сенский в X в. «забавлялся в аббатстве Св. Петра, выгнав оттуда монахов и устроив в трапезной гарем из сожительниц, в клуатре же разместил своих гончих и соколов».

Система отношений духовенства и мирян окончательно сложилась в XI веке, во времена папы Григория VII (1073–1083). Григорианская реформа вызвала серьёзные изменения внутри Церкви, прекратила торговлю церковными должностями (симонию), запретила конкубинат священников. А самое главное – она поставила преграду между духовенством и светскими лицами. После первого Латеранского собора священнослужителям надлежало вести себя как монашеству, то есть воздерживаться от пролития спермы и крови, которые развращают душу и препятствуют нисхождению Святого Духа. Так возникло сословие, состоящее из холостяков. Что же касается мирян, то им надлежало пользоваться своим телом так, чтобы обеспечить себе спасение. В их сообществе вводились ограничительные рамки патриархального, моногамного и нерасторжимого брака.

В сексуальном поведении была установлена иерархия дозволенного. На самой вершине пребывала девственность, сохранение которой в течение жизни именовалось целомудрием. За ней следовало целомудрие вдовства и, наконец, целомудрие в браке.
Идеологическая и доктринальная власть Церкви выражалась в практике наложения наказаний. О ней свидетельствуют специальные учебники, предназначенные для священников, которые принимали исповеди. В них перечислялись все грехи плоти, а также налагаемые за них покаяния и епитимьи. Разумеется, один за другим осуждались грехи содомии, мастурбации, прелюбодеяния, так же как и сексуальная связь с монахами и монахинями. Сурового наказания заслуживали и разные «ухищрения», к которым якобы прибегали супруги. Однако такие «ухищрения» являлись плодом больной фантазии самих теологов в большей степени, чем характеристикой реальной жизни каявшихся, на которых церковники показывали пальцем. Подобный контроль над сексуальной жизнью супругов, предписывавший, кроме того, полное воздержание во время Рождественского, Великого и Троицкого постов и в другие постные дни, сильно повлиял не только на ментальности Средневековья, но и на демографическую ситуацию. Дело в том, что сексуальная свобода допускалась всего сто восемьдесят или сто восемьдесят пять дней в году.

Предлагалось множество способов исцеления обезумевших от любви и от похоти. «Венера замерзает без хлеба и вина», поэтому пациентам следовало носить «на теле власяницу, ходить босиком в холод, то и дело себя бичевать по примеру монахов, но прежде всего поститься».
Брак считался прискорбным событием, невзирая на сакраментальную ауру. Невозможность полностью подавить основной человеческий инстинкт имела определённые побочные следствия. Если личные повседневные жизненные привычки людей можно было критиковать и держать под контролем, настоящие прегрешения цвели пышным цветом. В результате они превратились в неизбежное зло и даже были признаны церковью.

«Проституция вскоре стала считаться нормальной и важной составляющей жизни общества. Фома Аквинский назвал проституцию необходимым придатком морали: «При дворце необходима выгребная яма, чтобы весь дворец не вонял».
Папы взимали налоги с римских борделей, и в X в. общий доход составил 20 тысяч дукатов. Германские епископы также видели в находившихся под их контролем борделях важный источник прибыли, а порой, как в Вюрцбурге, бордели служили заманчивой приманкой для ищущих службы священников.
В 1442 г. архиепископ Майнский возмущенно жаловался на светские власти города, которые подорвали его доход от борделей, открыв конкурентное заведение ради сокращения налогов с граждан.»
(Картленд. «Таинство любви сквозь призму истории»)

Противостояние разных общественных категорий прослеживалось даже в сексуальной сфере. Так, супружеские союзы в благородных и знатных семьях невозможно себе представить без внебрачных связей. У имущих людей полигамия считалась приличной и действительно допускалась. Среди неимущих строже соблюдалась установленная Церковью моногамия. Что же касается целомудрия, то оно являлось весьма редкой добродетелью и оставалось уделом монастырской элиты, ибо большая часть белого духовенства имела сожительниц, если только священники не были совершенно открыто женаты.

Своеобразным ответом на церковные и социальные запреты стала куртуазная любовь. Придворные обычаи воздвигали барьер между мужским и женским миром, порождавший непонимание и недоверие с обеих сторон. В возрасте семи лет мальчиков отнимали от матерей, и их дальнейшая жизнь проходила исключительно среди мужчин. Подобная практика не только способствовала развитию гомосексуальных наклонностей, порождала не только образ недоступной утешительницы, но и пугающие предположения о том, чем могут заниматься женщины в своём кругу. Мужчины приписывали женщинам таинственную и опасную власть, влекущую и отталкивающую одновременно.

Историки литературы восстановили модель куртуазной любви по сохранившимся поэтическим текстам того времени. Модель эта проста. В центре её находится замужняя женщина, «дама». Неженатый мужчина, «юноша», обращает на неё внимание и загорается желанием. Отныне, поражённый любовью (любовь означала тогда исключительно плотское влечение), он думает только о том, чтобы овладеть этой женщиной. Для достижения цели мужчина делает вид, что подчиняется во всем своей избраннице. Дама — жена сеньора, нередко того, которому он служит, во всяком случае, она хозяйка дома, где он принят, и уже в силу этого является его госпожой. Мужчина, однако, всячески подчёркивает своё подчинение. Он, как вассал, встаёт на колени, он отдаёт себя, свою свободу в дар избраннице. Женщина может принять или отклонить этот дар. Если она, позволив себе увлечься словами, принимает его, она более не свободна, так как по законам того общества никакой дар не может остаться без вознаграждения. Правила куртуазной любви, воспроизводящие условия вассального контракта, по которому сеньор обязан вассалу теми же услугами, что получил от него, требуют от избранницы в конце концов предаться тому, кто принёс себя ей в дар. Однако дама не может располагать своим телом по своему усмотрению: оно принадлежит её мужу. Все в доме наблюдают за ней, и если она будет замечена в нарушении правил поведения, её объявят виновной и могут подвергнуть вместе с сообщником самому суровому наказанию.
Опасность игры придавала ей особую пикантность. Рыцарю, пускавшемуся в любовное приключение, надлежало быть осторожным и строго соблюдать тайну. Ритуал предписывал женщине уступить, но не сразу, а шаг за шагом умножая дозволенные ласки, с тем чтобы ещё больше разжечь желание почитателя.

«Почему все же феодальная аристократия приняла правила игры в куртуазную любовь? Чтобы ответить на этот вопрос, нам следует рассмотреть матримониальные обычаи того времени. Для ограничения наследственных разделов требовалось сократить количество браков, в которые вступали сыновья благородных родов. Обычно семья стремилась женить одного, по преимуществу старшего, сына. Остальные, предоставленные самим себе, оставались в своём большинстве холостыми. В XII в. благородное рыцарство состояло главным образом из «юношей», взрослых неженатых мужчин, чувствовавших себя обездоленными и завидовавших мужьям. Они не испытывали ущемления в половой жизни, но проститутки, служанки и незаконнорожденные, к чьим услугам они прибегали, были слишком лёгкой добычей. Достоин восхищения был тот, кто овладевал женщиной своего круга. Символический подвиг, предел юношеских мечтаний, заключался в том, чтобы дерзко соблазнить жену брата, дядюшки или сеньора, нарушив самые строгие запреты и презрев величайшую опасность, так как к верности жён (наряду со способностью их к деторождению) предъявлялись жёсткие требования: от этого зависела правильность наследования. Двор был тем местом, где особенно процветала охота за благородными женщинами. Следовало ввести эту охоту в рамки определённых правил. Отношения между мужским и женским миром, которые сложились в результате аристократической матримониальной политики, таили в себе опасность. Куртуазная литература разработала своеобразный кодекс, положения которого имели целью ограничить ущерб, наносимый сексуальной распущенностью.» (Ж. Дюби. «Куртуазная любовь»)

Куртуазная любовь способствовала утверждению существующего порядка, проповедуя мораль, основанную на двух добродетелях: выдержке и дружбе. Рыцарь должен был уметь владеть собой, укрощать свои порывы. Правила игры, запрещающие грубо овладевать женщинами из хорошего общества, предполагали благородные пути для их завоевания.
Дикарское отношение мужчины к любой беззащитной женщине, ограниченное только страхом перед Божьей карой, претерпевало постепенное, но фантастическое превращение, в результате которого женщина из пропасти вознеслась на небеса.

Конечно, любовный культ охватывал только богатых. Крестьяне были заняты жизнью, совокуплением, производством детей.

«Сексуальная распущенность в средневековые времена никогда не исчезала, и обычаи куртуазной любви открывали возможность преодолеть это зло. То и дело вспыхивали более похотливые чувства, порожденные порой идеями, принесёнными из Святой Земли и из экзотических стран, расположенных по дороге туда. Одним из результатов крестовых походов стала популярность публичных бань. Знакомство крестоносцев с приятным и полезным гигиеническим средством – тёплой ванной – привело к сооружению общественных бань по всей Европе. К XII в. на каждой большой улице Парижа стояла своя баня, вскоре превращавшаяся в бордель. В каждом крупном европейском городе их было несколько и по одной в самых больших деревнях.
Популярный обычай позволял сбросить обременительные сковывающие одежды. В германских городах банщик расхаживал по улицам и трубил в рожок, объявляя, что вода согрелась. Целые семьи почти обнажёнными выходили из дому, направляясь к баням. Когда для борьбы с бесстыдством устроили раздевалки, ситуация только ухудшилась, ибо раздевалками пользовались представители обоих полов. В банях творилось такое, что их уже не посещали уважаемые женщины, вместо них туда хлынули проститутки.»
(Картлэнд. «Таинство любви сквозь призму истории»)

В Лондоне бани на южном берегу Темзы в царствование Генриха II официально считались борделями и оставались ими до Реставрации. Оригинальное название «парилка» превратилось в синоним публичного дома.

Рыцарство со всеми его официальными ритуалами и культом чести отразилось на женщине не меньше, чем на религии и политике. Вновь открытое классическое искусство породило страсть к языкам и учению. Сокровища греческой и латинской литературы стали доступными всей читающей публике. Впервые многие женщины получали высокое образование, часто владели несколькими языками.

«Для более позднего Средневековья характерно колебание между подавлением сексуальной свободы и новым ее обретением. В XIV веке, в эпоху кризиса, более актуальным оказалось стремление заселить землю, нежели небо, что привело к распространению ценностей, связанных с сексуальной жизнью. Отныне, как пишет Жорж Дюби, «борьба будет идти не между плотским и духовным, а между естественным и тем, что ему мешает». (Ле Гоф. «История тела в Средние века»)

Несмотря на показное великолепие и высокие идеалы, куртуазная любовь развращала мужчин и женщин. Она автоматически объявляла чувства супружеской пары друг к другу похотью и провозглашала истинными символами любви бесцельное извращённое поведение и причитания трубадуров.
Для среднего класса, главным образом для купцов и торговцев в городских районах, устроенный брак по-прежнему оставался обычным способом улучшить судьбу сына и избавиться от дочери.
Среди крестьянства сохранялись старые свободные обычаи. Можно было овладеть любой девушкой-служанкой, традиционно считавшейся партнёршей для сожительства. В обоих случаях любовь если и возникала, то сопутствовала или приходила в результате союза, не служа стимулом к его заключению.

Родился ещё один вечный конфликт между душой и телом. Одна часть общества вознесла женщину так высоко, что церковь встревожилась. Другая часть общества считала целью мужчины как можно скорее лечь в постель с женщиной. Это тоже тревожило церковь, глубоко убеждённую, что плотская похоть – козни дьявола. Церковь и государство должны были найти виновного и довольно легко нашли – ведьм.
Два инквизитора из Северной Германии по заказу Папы опубликовали книгу. Они лично допрашивали сотни несчастных женщин и пришли к решительным заключениям: «Все ведьмовство идет от плотской похоти, ненасытной у женщин».
Сексуальные сновидения, вызванные, вероятно, куртуазными запретами, приписывались махинациям женщин, эксцентричных старух или юных распутниц. Загадочные и ужасные эпидемии сифилиса, поражавшие Старый Свет после возвращения моряков Христофора Колумба, объяснялись действием черной магии.

«Правдивые и выдуманные непристойные рассказы о ведьмах, совокуплявшихся с сатаной в виде призрака или животного с копытами, служили волнующим доказательством сексуальной окраски колдовства. Всеобщее убеждение в способности колдунов – мужчин и женщин – летать было явным психологическим проявлением сексуального возбуждения перед финальным экстазом. Отягощенное чувством вины и разочарованием поколение превратило колдовство и охоту на ведьм в главный фактор истории человеческой любви. Женщины выпрашивали у ведьм любовное зелье, мужчины требовали снадобий от импотенции, просили наложить заклятие на мужские достоинства своих соперников. Настоящие психопаты осмеливались принимать участие в шабашах ради сексуальных оргий или просто для эксперимента, как выяснялось на судилищах над ведьмами.
Разумеется, для садистов и мазохистов это был просто праздник. Они подвергали ведьм жесточайшим мучениям и пытками извлекали из них все сексуальные подробности до последней.»
(Картленд. «Таинство любви сквозь призму истории»)

Попытки исключить из любви секс при условии, что она останется гетеросексуальной, были, естественно, невозможными – ни в целом, ни в отдельных случаях. У всех королей и герцогов имелись любовницы и незаконные дети, их жены обвинялись в плотских утехах, пусть даже на основании сомнительных доказательств. Сексуальные излишества и извращения практиковались знатью в немслимых масштабах.
В этом смысле представители семейства Борджиа отнюдь не казались современникам ужасающим исключением. Запись в дневнике Бурхарда о приеме, данном одним из Борджиа, дает некоторое представление о разврате, которому они предавались публично:

«Вечером 30 октября 1501 года было празднество в покоях герцога Валентинуа (Цезаря Борджиа) в папском дворце. Присутствовали пятьдесят проституток, известных как куртизанки, не из простонародья. Сначала они были в одеждах, потом полностью обнажились. Ужин кончился, стоявшие на столах зажженные свечи опустили на пол и стали бросать каштаны, а обнаженные проститутки собирали их, ползая на четвереньках между канделябрами. Папа, герцог и его сестра Лукреция наблюдали. Наконец вынесли шелковые плащи, рейтузы, броши и прочее, обещая в награду тому, кто совокупится с самым большим числом проституток. Все это происходило публично. Зрители, выступавшие в роли судей, выдавали призы тем, кого признали победителем».

Проституция всегда служила клапаном, предохраняющем от взрыва перегретый котел, так что в эпоху Ренессанса она срабатывала столь же безотказно и четко, как и во все иные эпохи, но при всем этом она еще и обрела статус, которого ранее не имела: она была узаконена как социальный институт, перед которым поставлена благородная цель защиты «брака, семьи и девичьей чести». Этот статус, естественно, стимулировал бурный рост числа борделей. Любой захолустный городок имел в ту эпоху свой так называемый «женский дом». В городах побольше уже наблюдались целые улицы, заселённые «жрицами любви», а в крупных городах – большие кварталы.
Довольно часто функции борделей исполняли трактиры и, конечно же, бани, предоставлявшие жаждущим клиентам все мыслимые и немыслимые услуги того свойства, которое в эпоху Возрождения уже не называлось интимным. Необычайное развитие получило и сводничество, которым занимались не только официальные подонки общества, но и его сливки – дворянство, духовенство, военные – в общем, все, кому не лень… Одну из категорий сводников составляли сутенеры, так называемые «милые дружки», которые были любовниками проституток и одновременно поставщиками клиентов для них – самый гнусный и презренный слой этого подножья общественной пирамиды.

«В Испании XV века деятельность сутенеров приняла такие общественно-опасные формы, что король Генрих IV в 1469 году специальным указам запретил проституткам иметь любовников и содержать их.
Считались предосудительными не только содержание проституткой сутенера, но и вообще ее неформальные связи вне профессиональных занятий. В эпоху Возрождения подавляющее большинство публичных домов находилось в ведении городских властей и приносило городу весьма существенный доход, так что любовные связи проституток расценивались как злонамеренный подрыв городской экономики.
Городская казна пополнялась и за счет налогов, которые должны были платить вольные проститутки, не проживающие в борделях, а также бродячие, приехавшие в данный город «на гастроли».
(Гитин. «Всемирная история без комплексов и стереотипов»)

Но, конечно, основными налогоплательщиками были бордели. Их хозяева, вступая в должность, приводились к присяге. Они обязывались честно содержать дом, снабжать своих подопечных пищей, одеждой и вообще всем необходимым, не допускать в борделе азартных игр, не допускать в бордель священников, детей и нехристиан, заботиться о здоровье девушек, запрещать сношение с ними во время менструаций, болезней и беременности, а также не предпринимать ничего кардинального без ведома городского совета.
Широкое распространение получила и гомосексуальная проституция, о которой упоминали Данте, Боккаччо и другие литераторы той эпохи. Италия, несомненно, держала первенство в области развития гомосексуальной проституции, тем самым оправдывая справедливость ярлыка, называемого «итальянская любовь».
Признанной столицей проституции в самом широком понимании этого слова был Рим. Здесь постоянно пребывали десятки тысяч священников, паломников, паломниц, просто приезжих, которых интересовали не только красоты Вечного города, но и возможности спустить пар. И Рим щедро предоставлял эти возможности всем желающим и готовым за них заплатить.
Здесь конкуренцию профессиональным проституткам составляли многочисленные паломницы со всех концов Европы, Северной Африки и Ближнего Востока. Растратив свои деньги ещё по дороге в Рим, они добывали средства на возвращение домой самым простым и доступным способом – проституцией. Это было вполне обычным явлением, которое могло бы вызвать негативную реакцию разве что у мужей этих паломниц, но они были далеко и пребывали в полной уверенности относительно богоугодной миссии своих благоверных, ну совсем как типичные мужья в новеллах Боккаччо.

На церковные соборы съезжались и самые знаменитые куртизанки Европы, которые зарабатывали там целые состояния, обслуживая высшее духовенство. О целибате при этом никто не вспоминал. А бюргерские жены даже не скрывали своего удовлетворения тем обстоятельством, что они составили такую мощную конкуренцию проституткам.
Если в городской ратуше давался торжественный обед в честь какого-либо важного вельможи, осчастливившего город своим посещением, рядом с ним всегда усаживали красивую проститутку, которая обязана была, в довершение всего прочего, выслушивать его идиотские остроты и заливисто смеяться после каждой из них.

Обеспечное дворянство сделало своим культом рафинированное наслаждение, которое не могли предоставить проститутки. Время повелело возродить институт античного гетеризма. Гетера, как и в греко-римские эпохи, становится предметом роскоши. Она приравнивается к экзотическому зверю, которого окружают заботой и лаской. Ей дарят драгоценности, роскошные особняки и кареты, в ее честь устраиваются пышные приёмы. Так возродился забытый в средневековье тип свободной образованной женщины, которая могла своей рафинированностью и красотой заработать достаточное количество средств, чтобы из бесправной рабыни превратиться во всевластную госпожу.

«Проституция по-прежнему оставалась нормальным явлением городской жизни, и мало кто видел в содержании борделя хоть что-нибудь возмутительное или постыдное. Реалистично мыслящие власти эпохи Тюдоров хотели контролировать, а не запрещать торговлю любовью. Законы о проституции, впервые изданные в царствование Генриха II, свидетельствуют о примечательном уважении свободы личности. В числе статей следующие:
ни один содержатель парильни или его жена ни одной женщине из числа зарегистрированных не должны позволять или запрещать свободно приходить и уходить в любое время;
ни один содержатель парильни не должен кормить женщину, она должна питаться в других местах по своему усмотрению;
нельзя брать за комнату с женщины больше четырнадцати пенсов в неделю;
нельзя держать свободную женщину против ее воли, толкая на прегрешения;
свободная женщина не должна брать деньги, ложась с мужчиной, если она не ложится с ним на всю ночь до утра.
Должно быть, потому, что восемнадцать известнейших бань в Саутуорке находились в то время под надзором епископа Винчестерского, парильни закрывались на Страстной неделе. Позже закон запретил эксплуатировать любую женщину с «опасным заразным физическим недостатком». На это не обращали внимания, в результате чего Генрих VIII завоевал репутацию человека высокой морали, закрыв на время все бордели Саутуорка, хотя для самого короля причиной послужило широкое распространение сифилиса.»
(Картленд. «Таинство любви сквозь призму истории»)

Парильни спокойно существовали, пока режим Кромвеля не покончил с ними, наряду с многими другими приметами Весёлой Англии, сохранившимися со времён Тюдоров.





Назад Вперед