ДЕТЕКТИВЫ

ЦИРЦЕЯ

detektiv.jpg

ПРАВИЛА ИГРЫ В РУССКУЮ РУЛЕТКУ. Часть 1

detektiv1.jpg

ПРАВИЛА ИГРЫ В РУССКУЮ РУЛЕТКУ. Часть 2

detektiv4.jpg

Глава из романа "ШКАТУЛКА ГРУППЕНФЮРЕРА"

detektiv2.jpg

Глава из романа "ВОЗВРАЩЕНИЕ СТРАННИКА"

detektiv3.jpg

АВТОРСКИЙ САЙТ ПИСАТЕЛЯ СЕРГЕЯ ШВЕДОВА

ПРАВИЛА ИГРЫ В РУССКУЮ РУЛЕТКУ



Меня поймёт лишь тот, кого ливень заставал в дальней дороге. Под колесами мокрый и скользкий асфальт, с трудом различимый в тусклом свете фар, а за ок­ном чужой недоступный мир, облитый слезами горя, масштаб которого недоступен человеческому пониманию. Не то чтобы я прожил свои сорок лет в довольстве и счастье, но, честно говоря, сейчас уже и не припомню, когда я обливался сле­зами в последний раз. По моим прикидкам выходило, что очень давно, в детстве, когда на слезах ещё можно было делать свой маленький бизнес, трогая сердца родителей. Скорее всего, плакал я тогда не от горя, а исключительно с целью выбить у предков понравившуюся игрушку. Кажется, это была машина. И кажется, мне её тогда не купили, иначе обида не запала бы так глубоко в память, чтобы всплыть на залитой дождём дороге тридцать с лишним лет спустя.
С годами мои потребности выросли, но рядом уже не было ни папы, ни мамы, а значит, не для кого было слёзы лить, в расчёте на отзывчивость добрых сердец. К сожалению, добрых сердец в этом мире значительно меньше, чем это можно пред­положить, исходя из опыта шестилетнего ребёнка. А вот душ злых в мире более чем достаточно, во всяком случае, много больше, чем того бы хотелось обременён­ному проблемами сорокалетнему мужчине.
Я не люблю лихачей, особенно в дождливую погоду, когда до смерти в букваль­ном смысле рукой подать. А этот шёл на пределе возможностей своего заляпан­ного грязью "'Мерса" да ещё и подрезал меня так, что едва не вынудил продавить педаль тормоза до самого асфальта. Я собирался вылить ушат помоев на голо­ву мерзавца, благо в салоне моего автомобиля не было ни дамских, ни иных менее изящных ушей, которые могли бы оскорбиться излишней вольностью выражений, про­сившихся мне на язык, но времени на озвучивание эмоций мне не дали. Следом за разухабистым "Мерсом" на обгон пошёл ещё один придурок, заляпанный грязью до самой последней степени безобразия и нахальством не уступающий своему предшественнику. Я не большой знаток автомобилей, но, по-моему, это была `"Тойо­та" и даже кажется чёрного цвета, хотя не исключено, что красного. Попробуй­те разобрать цвет автомобиля, несущегося мимо вас на скорости под двести ки­лометров по ночному шоссе в чудовищный ливень.
Нельзя сказать, что я человек скандальный или излишне нервно реагирующий на перипетии бурно текущей жизни, но даже моему железному терпению есть пре­дел. И если меня в течение одной минуты дважды обижают хулиганы, которым на проезжей части вообще не должно быть места, то могу же я по этому поводу выразить своё горячее несогласие. Тем более что моя ругань всё равно не доле­тит до негодяйских ушей, а значит, некому будет огрызнуться с возможными пас­кудными для моей физиономии последствиями. Не то чтобы я сирота, которого мо­жет обидеть каждый, но в этом мире всё-таки есть кулаки, способные испортить мне настроение, особенно если кулаков будет не два, а скажем шесть. Я говорю это к тому, что в заляпанной "Тойоте" сидело трое, хотя ручаться за точность своих наблюдений я не стал бы, а уж тем более не стал бы давать на этот счёт свидетельских показаний.
О свидетельских показаниях я подумал не случайно, мне почудилась связь меж­ду этими машинами. И резвились они на дороге явно не от избытка хорошего на­строения, а как раз наоборот: одних распирала злоба, а убегающего на "мерсе", вероятно, - дикий страх. Я был почти стопроцентно уверен, что тот, на "мерсе", именно убегал, а эти трое, на "Тойоте", догоняли. Ну, какой же детектив обходится без погони! Но одно дело смотреть детектив по телевизору и совсем другое - участвовать в нём в качестве свидетеля или, тем более, нечаянной жертвы. Из "Тойоты" стреляли. Я не сразу это понял и очень удивился заторможенности своего сознания. Нога нашла педаль тормоза раньше, чем смущённое происходящим сознание отметило, что спешить мне в сущности некуда, да и незачем.
По природе я человек не робкого десятка, но безумство храбрых, это не по мо­ей части. Я сбросил скорость своего лимузина до пенсионных шестидесяти кило­метров. Как говорится, лучше быть живым "чайником", чем валяющимся на обочине с вздёрнутыми к небу дымящимися копытами лихачом.
В роли потерпевшего, как я и предполагал, оказался белый "мерс", а чёрная "Тойота" исчезла за пеленой дождя и мрака, окутавшего мир непроглядной завесой. Что там ни говори, а смерть пугает человека, наполняя его душу тревогой и ужасом за собственную бренную оболочку, которая готова разлететься на куски при неосторожном обращении.
Нет, я не проехал мимо, хотя среди прочих посетивших меня мыслей была и мысль о вечно крайней моей хате, чего там скрывать. Но у меня всё-таки хватило му­жества отбросить ату мысль подальше и, ёжась от страха и дождя, ступить подо­швой новеньких и чистых ботинок на асфальт.
"Мерс" не загорелся, по-моему, у него бензин в баке был почти на исходе, так что взрыва можно было не опасаться. К моему удивлению, машина была пуста, а тело я обнаружил метрах в десяти, и, если судить по доносившимся хрипам, человек был ещё жив. Неестественно вывернутые ноги яснее ясного говорили о том, что встреча с родной землёй не всем и не всегда бывает полезной. Водителя "мерса" то ли выбросило из машины, то ли он сам в последний момент её покинул. Мне показалось, что "мерс" резко тормозил, и следы этого торможения благополучно сейчас смывал разошедшийся ни на шутку ливень.
В десяти метрах справа чернел лес, и очень может быть, незадачливый беглец решил от безысходности и отчаяния укрыться под его ненадёжной кроной. Если это так, то шансов у него не было, слишком уж плотно "Тойота" сидела на хвосте у "Мерса", а пуля-дура, это вам не штык-молодец, она достанет и за десять, и за сто метров.
И достала-таки, если конечно липкое пятно, в которое я нечаянно угодил ладо­нью, было кровью. Впрочем, ничем иным оно и не могло быть. Скорее всего, пуля скорректировала планы водителя "мерса" раньше, чем он успел приступить к их исполнению, а единственное, на что у него достало времени, так это нажать на ручку двери прежде, чем выскользнувший из ослабевших ладоней руль крутанул машину под откос.
Может быть, я напрасно трогал изуродованное тело, лежащее ничком, но в против­ном случае у пострадавшего были все шансы захлебнуться в луже, которая угро­жающе разрасталась в размерах в нескольких сантиметрах от его лица. Человек был невелик ростом, но тяжёл. Мне пришлось затратить немало усилий, чтобы перевернуть его на спину. Две пули прошили это обмякшее тело на вылет, и шансов на жизнь у пострадавшего, скорее всего, уже не было. По крайней мере, я бы очень удивился, если бы человек с двумя дырками в груди и множественными переломами костей протянул на белом свете ещё хотя бы минут десять. И всё-таки он дышал, если конечно несущиеся из самого нутра хрипы можно назвать дыханием.
- Сыч, сволочь, - донеслось до меня вместе с этими хрипами.
И ещё он произнёс одно слово, которое я так и не понял: не то "кус", не то "рус", а переспрашивать было уже поздно. Несчастный дёрнулся и затих. Сжатая в кулак рука распрямилась, и между средним и указательным пальцами мелькнул листок бумаги.
О6ыскивать убитого я не собирался, но крохотный листок бумаги всё-таки взял. Мне показалось, что покойный в последний момент пытался его уничтожить, скорее всего сжевать, но не успел.
Я сунул листок в карман и сделал это почти машинально, не строя в голове предположений и прогнозов. Слишком уж нелепо и страшно оборвалась на моих глазах чужая жизнь, чтобы думать о её прочтении в письмах и записках. Грузовик остановился почти над моей головой, и чей-то громкий голос проз­вучал из приоткрытого окна, словно глас небесный:
- Помощь требуется?
- Уже нет, - отозвался я, поднимаясь по откосу к утробно урчащему КамАЗу.
- Дорога, - вздохнул из темноты водитель и хлопнул дверцей, вылезая из своей скор­лупы в негостеприимный мир. - А этот летел как наскипидаренный.
- Дорога тут ни при чём, - возразил я ему. - Пуля, а точнее две пули, выпущенные расторопными ребятами.
- "Тойота", - сообразил водитель, застёгивая кожаную куртку. - Сначала ты меня обошел на сороковом километре, потом белый "мерс", а следом эти. По-моему, четверо их было.
- Мне показалось - трое, - неуверенно возразил я.
- Может и трое, - не стал спорить водитель КамАЗа.- Вот сволочи, ни дна им, ни покрышки, загубили, выходит, человека.
Сигарету он достал, видимо, просто от волнения, поскольку раскурить её при таком обилии влаги ему вряд ли удалось бы. Да он и не пытался. Помял пальцами, повздыхал и выбросил в лужу. Мужик был, что называется, в теле, и ростом его Бог не обидел, во всяком случае, я со своими метр восемьдесят дотягивал ему только до переносицы.
- До города далеко? - спросил я.
- Десятый километр, - кивнул он на выхваченный светом камазовских фар столбик. - Самую малость он не дотянул. На въезде пост ГАИ, мог бы нырнуть под их защиту.
Все приличествующие случаю слова были произнесены, а большего от нас, людей покойному абсолютно чужих, и требовать не стоило. Дождь, между прочим, и не думал прекращаться, и наше стояние на дороге становилось не только бессмыслен­ным, но и опасным для здоровья.
- Неловко бросать человека, - прокашлялся рослый.
- Да, - кивнул я головой. - Вы поезжайте, а я покараулю.
- Лады, - согласился водитель. - Чёрт-те что на белом свете творится. А вас как звать-величать?
- Зубов Юрий Николаевич.
- А я, значит, Федотов Борис Васильевич.
- Увидимся в прокуратуре, - вздохнул я.
- Да уж, - солидаризировался он со мной во вздохе. - Свидетели. Вот зараза, ве­зёт мне на происшествия. Можно бы, конечно, увильнуть в сторону, да вроде неловко: человек всё же погиб, не собака.
То ли намёк был в этих словах, то ли предостережение, на случай если бы я вздумал пренебречь гражданским долгом.
- Я посмотрю, - сказал Федотов. - Надо же обсказать гаишникам, что и как.
Наша дорожная служба ныне называется по другому, но Федотову, судя по всему, лень было ломать язык, да и многолетняя привычка сказывалась. Впрочем, натру­дить ноги он не побоялся и спустился вниз к лежащему метрах в пятнадцати покойнику. Постоял он там недолго, видимо открывшаяся картина не доставила ему удовольствия.
- Мертвее не бывает, - покачал он головой по возвращении. - Так я поехал?
КамАЗ обдал меня запахом гари и, натужно урча, тронулся с места, волоча за собой немалый груз. А что касается меня, то я поспешил укрыться от ливня под крышей своего автомобиля. Если бы не Федотов, с его добросердием и любопытст­вом, то я, пожалуй, уклонился бы от встречи с блюстителем правопорядка. Просто из лени. В подобных историях для человека озабоченного бурно текущей жизнью приятного мало.
Надо сказать, что службы правопорядка тоже не спешили приступать к исполне­нию своих прямых обязанностей. Исходя, вероятно, из расхожей истины, что покой­ник не сбежит. Не знаю, как там с покойником, но у свидетеля после почти часо­вого сидения нервы начали сдавать. Я дал тунеядцам ещё десять минут, по исте­чению которых твёрдо пообещал самому себе наплевать на гражданский долг и покинуть место происшествия.
К счастью или к несчастью, но моя клятва была услышана, и несколько растороп­ных машинёшек канарейками выпорхнули из дождя. Торжественная тишина ночи, нарушаемая лишь погребальной музыкой дождя, была тут же взорвана гомоном лю­дей, для которых чужая смерть лишь повод для составления протокола, а труп являет собой объект пристального и профессионального изучения. Я с интере­сом смотрел за суетой ночных призраков в дождевиках вокруг поверженного "мер­са", но отнюдь не спешил к ним присоединяться. Мне казалось, что прибывшие и без того не оставят меня своим вниманием, а чрезмерное усердие в деле со­вершенно меня не касающемся вызовет лить нарекания и подозрения к невесть с чего активничающему субъекту. Я оказался прав в своих расчётах: не прошло и пяти минут, как рослый и хорошо сложенный молодой человек с погонами капи­тана подсел ко мне в машину и начал обстоятельный опрос истомившегося в оди­ночестве свидетеля. Если верить удостоверению, то фамилия капитана была Семё­нов, но это, пожалуй, и всё, что он счёл нужным о себе сообщить. Из опроса сви­детеля выяснилось, что капитан Семенов имеет дело с человеком положительным и ни разу не судимым, честно зарабатывающим хлеб в поте лица своего.
- Тренер значит, - задумчиво протянул капитан. - Боевые искусства?
- Ну почему же боевые? - удивился я. - Спортивные.
Сошлись мы на том, что эти искусства двойного назначения, но в подозрении, похоже, я остался. Ибо, как намекнул мне Семёнов, преступный мир вербует в свои ряды рекрутов, прошедших подготовку у таких безответственных людей, как я. Поскольку высказанное мнение не имело к предмету нашего разговора прямого касательства, я пропустил его мимо ушей. Тем более что я обучаю молодых людей грамотному мордобою, а уж никак не стрельбе по живой мишени.
- Так вы уверены, что в "Тойоте" сидели три человека?
- Я не уверен, что это была "Тойота", я не могу с точностью сказать, сколько в ней было пассажиров, я даже не уверен стопроцентно, что стреляли именно из этой машины.
- Вот тебе раз, - удивился и обиделся настырный капитан.- А что вы вообще тогда видели?
- Что видел, то и рассказал.
К чести капитана Семёнова надо сказать, что он не стал настаивать на моей причастности к происшествию, но как свидетель я не оправдал его надежд. Серые глаза молодого человека смотрели на меня с грустью, а полноватые губы кривились в горькой усмешке. Безусловно, капитан и внешностью и манерами внушал расположение к себе, но в данном случае эти его ценные качества пропа­дали зря, поскольку я не был ни женщиной, ни располагающим необходимыми све­дениями информатором. Семёнов это понял и перешёл на сухой деловой тон:
- По каким делам вы прибыли в наши палестины?
- По семейным. Жена попросила развод.
- Так вы частый гость в нашем городе?
- Последний раз был лет пять назад.
- А супруга? - полюбопытствовал капитан.
- Мы расстались уже давно. Просто нужно уладить кое-какие формальности.
- Собрались жениться?
- А какое это имеет отношение к покойнику на обочине? - вежливо спросил я.
- Вероятно никакого, - пожал плечами капитан. - Извините, служба.
Извинил я его охотно, тем более что любопытство молодого человека к моей скромной персоне, наконец, иссякло. Капитан предупредил, что мне предстоит бе­седа с ещё более значительным лицом и мягко посоветовал, не уклоняться от обязанностей гражданина. Клятв я давать не стал, но долг свой пообещал выполнить. Дабы успокоить Семенова в служебном рвении я дал ему номер телефона жены и разрешил им воспользоваться в случае крайней нужды.
На том мы и расстались с въедливым служакой, не очень довольные друг другом, но, во всяком случае, без гнева и пристрастия. Я мысленно пожелал капитану Семёнову успехов в службе и быстрого продвижения по карьерной лестнице, а себе - как можно реже встречаться с подобного рода субъектами.
Мне вообще не везло с этим городом, хотя и прожил я здесь почти десять лет, и часть из них были не худшими в моей жизни. Но пять лет назад я потерял здесь и жену, и друга, и жилую площадь, а потому вынужден был перебраться в город соседний, который принял меня как родного. Во всяком случае, обеспечил жильем, работой и прожиточным минимумом. А что касается жён и друзей, то я не стал предъявлять к новому месту проживания завышенных требований.
А в этом враждебном мне городе я неожиданно для себя умудрился заблудить­ся. Ну, проклятое место, что тут поделаешь. Видимо обилие светящихся новых вит­рин ввело меня в заблуждение, и я свернул совсем не туда, куда надо было, про­плутал довольно долго по совсем уж немыслимым переулкам, где даже фонарей не было, пока не вынырнул с божьей помощью к знакомому с прежних лет универ­сальному магазину, солидно стоящему на отшибе, вдали от серых унылых коробок. Слева пугала чёрными провалами окон недостроенная гостиница, причём недост­роенной она числилась вот уже лет двадцать, по меньшей мере, и, похоже, никакие катаклизмы сотрясающие Отечество не могли стереть этот памятник долгострою с прыщеватого лица города, не говоря уже о том, чтобы придать ему законченный вид. Вид ущербного каменного монстра меня неожиданно успокоил: есть оказыва­ется и вечное или почти вечное в нашей несущейся свихнувшейся кобылой жизни.
От ГУМа до нужного места мне было руной подать. Не то, чтобы я рассчитывал на особо сердечную встречу, но и прогнать меня не должны были, поскольку вёз я с собой освобождение от ставших давно ненавистными семейных уз. Дело в том, что моя бывшая супруга, до сего времени числившаяся в настоящих, задумала выйти замуж и, по слухам, за очень приличного человека. Я был почти уверен, что человек, претендующий ныне на руку Татьяны Ивановны Зубовой, не только прилич­ный, но и обеспеченный. По той простой причине, что за нищего студента она бы замуж не пошла. Нет, я не был в претензии. Самое время милой женщине определиться: и годы далеко за тридцать, и статус сомнительный - соломенная вдова.
Сказать, что я обмер сердцем, услышав знакомый голос за дверью, не могу, но всё-таки кое-что почувствовал, во всяком случае, не остался к этому голосу совсем уж равнодушным. Тем более что дверь тут же распахнулась мне навстре­чу, и я увидел лицо прямо-таки захлебнувшейся горем женщины. Это зрелище так меня поразило, что вместо "здравствуй" я выпалил с порога:
- Что с Машкой?
С Машкой, слава Богу, всё было в порядке, а оплакивали какого-то Валентина Александровича, которого я не знал, а потому и ограничился печальным вздохом и рассуждениями типа "все там будем".
Слова мои были пропущены мимо ушей, а сама хозяйка, уткнувшись лицом в подуш­ку, рыдала на диване, оставив гостя наедине с тихим недоумением и грязными ботинками. Ботинки я снял, не дожидаясь разрешения, и прошёл в комнату, дабы рассеять, наконец, и недоумение.
- Он что, тебя бросил?
Нельзя сказать, что вопрос был предельно деликатен, но и на взрыв подобных эмоций он всё-таки не был рассчитан.
- Он погиб, понимаешь погиб, мне позвонили пять минут назад. Разбился в автокатастрофе.
- Дождь
- Что?
- Ливень, - пояснил я. - Скользкий асфальт. Не удержал руль на повороте.
Истерика, похоже, закончилась. Во всяком случае, Татьяна впервые осмысленно взглянула на гостя, расположившегося напротив. И видимо осознала, что этот го­сть её бывший муж, приезд которого при сложившихся трагических обстоятельст­вах был уже не нужен. Если я, конечно, не ошибался в своих предположениях на­счёт погибшего.
- Кто он такой, этот Валентин Александрович?
- У тебя закурить есть?
- Я не курю, так и не научился.
- Спортсмен.
Это слово прозвучало если не как оскорбление, то как укор наверняка. Не то чтобы Татьяна собиралась со мной поссориться, просто она уколола меня по при­вычке. Реакция на объект почти на уровне условного рефлекса. Ибо если нам за последние пять лет и удалось поговорить, то разговор шёл на грани сканда­ла, с нередким переходом через эту грань. В принципе я не возражал против такого тона - надо же человеку в чём-то утопить свою печаль. Я бы на её месте напился, но для такой женщины, как Татьяна, это, конечно, не выход. Не знаю, может быть я неправ, но, по моим наблюдениям, женщины легче переносят подобного рода потери, чем мужчины. Наверное потому, что перевивают их более эмоционально.
К тому же я не верил, что Татьяна влюблена была без памяти в этого неизвест­ного мне Валентина Александровича. Во-первых, подобного рода влюблённость во­обще не в её характере, а во-вторых, любимого человека не станут при столь трагических обстоятельствах величать по имени-отчеству. Нет, рыдала она вполне искренне, ибо так уж принято у русских женщин, что поклонника следует опла­кать. Причём чем скромнее чувство, тем громче вопль.
Татьяна отыскала сигареты в сумочке и закурила. Руки у неё не дрожали. Между прочим, когда я их застукал на месте преступления с Кравчуком, она не слишком испугалась, во всяком случае, в гораздо меньшей степени, чем Сенька. Вот у кого руки ходуном ходили. Он этими руками даже штаны застегнуть не мог. Пришлось мне выбрасывать его из квартиры в срамном виде. При этом он сломал руку и повредил нос. Правда, в суд подавать не стал, что, безусловно, характеризует его как человека благородного и склонного к всепрощению. Я же человек злопамят­ный, и если мне представится случай сломать Сеньке Кравчуку ещё и правую ру­ку, я безусловно это сделаю, не испытав при этом угрызений совести.
- Ты не ответила на мой вопрос.
- Теперь это уже неважно.
- Прими в таком случае мои соболезнования. Тебе позвонили из милиции?
- Нет, мне звонила Светлана, секретарша Валентина Александровича. Ее повезли на опознание.
- А твои нервы, значит, пощадили?
- Я ему не жена, - Татьяна отмахнулась то ли от меня, то ли от дыма. - Точнее, не вдова
- Жаль, - сказал я. - В смысле человека жаль. Погиб в расцвете лет.
Возможно, я произнёс эти слова без должного слёзного накала в голосе, но это ещё не повод, чтобы смотреть на меня полными ярости глазами. В конце концов, как умеем, так и скорбим. Я Валентина Александровича не знал, очень может быть, что человеком он был вполне приличным. Вот я и пожалел его, как любого другого безвременно ушедшего в иной мир.
- А где Машка?
- У знакомых.
- Она что же, не знала о моём приезде?
- Нет, - Татьяна раздраженно ткнула сигаретой в пепельницу. - Я не стала ей говорить. Решила, что сначала мы с тобой уладим все формальности.
- Ты что же, собралась меня шантажировать?
- Не говори глупостей. Просто не хотела, чтобы девочка слушала нашу перебранку. Она очень нервно реагирует на всё это.
- Заботливая ты мать, - я счёл возможным её похвалить, хотя не исключаю, что моему голосу не хватало искренности. - Но беспокоилась ты напрасно, делить нам с тобой уже нечего. Где живут эти знакомые?
- В пригороде.
- Друзья Валентина Александровича?
- Оставь этот тон, пожалуйста. У меня нет неприличных знакомых.
- Не уверен. Быть может я ошибаюсь в своих предположениях, но, по-моему, твой Валентин Александрович погиб не в автомобильной катастрофе, ему помогли умереть с помощью пистолетной пули.
- Ты в своём уме?! - вскинулась Татьяна. - Городишь всякую чушь.
- Он ездил на белом "мерсе"?
- Ну и что?
Да ничего конечно - красиво жить не запретишь. Хотя в данном случае слово "жить" кажется уже неуместно. Другое дело, что смерть этого неведомого Валентина Александровича, случившаяся при столь откровенно сомнительных обстоятель­ствах, сулила мне в будущем кучу проблем. Работникам правоохранительных орга­нов может показаться странным, что главным свидетелем на месте преступления оказался бывший, а точнее действующий, если исходить из буквы закона, муж хорошей знакомой Валентина Александровича. К тому же вышеназванный свидетель во времена оны отличался ревнивым и буйным нравом, и уж конечно найдутся люди, которые с готовностью перескажут все подробности драмы, случившейся пять лет назад в этом доме и в этой квартире. И можно смело прогнозировать, что доблестные стражи порядка всерьёз возьмутся за Юрия Николаевича Зубова, тем более, что никаких иных зацепок у них больше нет. Гадская ситуация. Гаже не придумаешь. И тем обиднее, что в основе этой ситуации случайность настолько неле­пая, что в неё никто не поверит. Зато какая красивая версия может выстроиться у следствия, когда они поглубже копнут почву вокруг Валентина Александровича. Ревнивый муж Зубов подстерёг несчастного на дороге и всадил в него несколь­ко пуль, а потом, застигнутый врасплох на месте преступления шофёром КамАЗа, разыграл из себя невинного свидетеля, якобы бросившегося на выручку незнако­мому человеку. Ну, кто в наше время поверит в подобное легкомыслие и нечаянный гуманизм. Любой находящийся в здравом уме и твёрдой памяти человек, заслышав стрельбу, поспешил бы убраться с места разборки, как можно быстрее. А тут, извольте видеть, нашлась героическая личность в лице гражданина Зубова, кото­рый, не моргнув глазом, бросился на помощь постороннему человеку, рискуя получить пулю в спину. И крыть подобные рассуждения глубоко знающих психологию современного обывателя людей вам будет нечем, Юрий Николаевич.
- Как фамилия твоего покойного суженного?
- Грошев.
Фамилия, прямо скажем, не богатая, но шутить по этому поводу вслух я не стал, хотя обернись дело не столь прискорбно, не упустил бы случая поддразнить свою бывшую половину.
- А фамилия или прозвище "Сыч" тебе ничего не говорит?
- При чём здесь Сычёв? - несколько более резко чем того требовала ситуация вскинулась Татьяна.
А притом, что именно этого Сычёва проклинал в предсмертном хрипе господин Грошев. Однако сообщать Татьяне столь прискорбные подробности я не стал. Мне, честно говоря, не понравилась её реакция на вскольз произнесённую фамилию этого господина. В конце концов, я Сыча-Сычёва ни в чём ещё не обвинял, так что можно было бы и не смотреть на меня как на врага народа.
- Я могу у тебя переночевать?
- Разумеется можешь. Я тебе постелила в Машкиной комнате.
Меня всё-таки ждали. Что, впрочем, и не удивительно, ибо я твёрдо обещал Тать­яне, что приеду сегодня вечером. Сейчас, пожалуй, уже ночь, но никто не мог пред­положить, что хлынувший ливень перепутает все карты. Не было бы дождя и убий­ства на дороге, я бы прибыл часа на два раньше.
- Значит Сычёв хороший знакомый Валентина Александровича?
- Он и мой хороший знакомый, - с вызовом ответила Татьяна. - Нас познакомил Семён Кравчук, если тебе это интересно.
Мне было интересно всё, что связано с таинственным Сычёвым, но демонстрировать своё любопытство я не стал, а лишь примирительно пожал плечами. Фамилию Кравчука Татьяна упомянула не случайно, а с откровенным расчётом меня позлить, но я на провокацию не поддался и всем своим видом выразил равнодушие к не­когда смертельному врагу. Кажется, Татьяне моя реакция не понравилась. И вооб­ще она как-то подозрительно легко оправилась от неизбывного горя, в которое её ввергла смерть Валентина Александровича. Если бы не чёрные разводы на лице от косметики, то о недавних горючих слезах мало что напоминало бы, разве что припухшие веки. Я настоятельно порекомендовал Татьяне умыться. Взглянув на себя в зеркало и недовольно поморщившись, она этому совету вняла. Пока она умывалась в ванной, я вышел на балкон и бросил взгляд на засыпающий город. Ничего примечательного с балкона второго этажа я не увидел, если не считать моей собственной машины, которая скромно стояла на том самом месте, где я её оставил, и раскулачиванию пока ещё не подверглась. Не то чтобы я души не чаял в своей "Волге", но, будучи человеком небогатым не мог себе позволить прене­брежительного отношения к приобретённой великими трудами собственности. Рядом с моей "Волгой" пристроился автомобиль, не то чтобы подозрительный, но, во всяком случае, не менее грязный, чем она. Кажется, в салоне автомобиля ку­рили, я отчётливо видел, как вспыхивает и гаснет маленькая красная точка.
Мне показалось странным, что шофёр грязного автомобиля выбрал место для стоянки рядом с моей машиной. Возможно, подобная реакция вызовет у кого-то усмешку, но автовладельцы меня поймут, особенно те из них, которые уже подвер­гались бессовестному раскулачиванию. Я буквально неделю назад потерял два колеса среди бела дня в месте для грабежа уж никак не предназначенном. Мою разлюбезную "разули" буквально в двух шагах от мэрии.
Я спустился вниз, благо второй этаж для человека хоть и ленивого, но трениро­ванного - не проблема. "Волга" моя была в полной сохранности, а вот что касает­ся автомобиля стоящего по соседству, то он не мог не вызвать у меня любопыт­ства. Это была "Тойота" не менее грязная, чем та, что резвилась три часа назад на дороге. На всякий случай я запомнил её номер, но ни о каком опознании и речи быть не могло. Подобной забугорной роскоши в наших городах не меньше, чем в Японии. Отличительной особенностью грязнули было то, что рулевая колон­ка у неё была расположена справа, следовательно, я имел удовольствие лицезреть не старую рухлядь, купленную по случаю мелким торговцем, а солидную вещь, зара­нее подготовленную заботливым продавцом для наших дорог. Между прочим, у обог­навшей меня машины руль тоже был справа, за это я могу поручиться, хотя нахо­дилась она в поле моего зрения буквально секунды.
- Закурить не найдётся?
Нельзя сказать, что рожа, высунувшаяся из окна лимузина, была уж совсем прото­кольной, но доверия она не внушала. Бритый череп сразу же указывал обывателю, вздумавшему побеспокоить этого субъекта, что дело он имеет с человеком кру­тым и не чуждым романтической профессии рэкетира и киллера. Короткая шея, на которой покоилась эта претендующая на уголовное величие голова, своей толщи­ной намекала на очевидную нехилость обладателя. А недвусмысленная брань, доносившаяся из салона, и вовсе должна была отпугнуть чудака, вздумавшего в неурочное вре­мя беспокоить занятых людей. В салоне кроме бритого сидел ещё один не менее колоритный представитель рода человеческого, с печатью траченного интеллекта на лице, возможно даже бывший студент, изгнанный из гуманитарного вуза за пьянку или за торговлю наркотиками. Во всяком случае, было в этом развалившимся рядом с бритоголовым быком молодом охламоне что-то одновременно и артистич­ное и порочное. Если судить по глазам, блеснувшим из глубины освещённого салона, он и сейчас находился под лёгким кайфом, в отличие от трезвого собрата, сидящего за рулём.
- Привет Сычу, - на всякий случай сказал я.
- И что дальше? - бритый перестал ругаться и глянул на меня почти дружелюбно.
- Ровным счётом ничего, - пожал я плечами. - Как насчёт сигаретки?
Бритый с минуту меня разглядывал, потом неохотно полез в карман и достал пачку "Мальборо":
- Где-то я тебя видел.
- Зубов Юрий Николаевич, - представился я. - Тренер по профессии. Может на сорев­нованиях встречались?
- Точно, - вздохнул с облегчением бритый. - Теперь вспомнил. Куса ты тренировал.
- Какого Куса? Ах да, Кускова. Но это давно было, лет пять тому назад.
- А я о чём тебе толкую. Кусок ныне в гору попёр, не остановишь. Миллионер хре­нов. Это он тебя пригласил?
- Был разговор, - покривил я душой.
- Мой тебе совет: держись от Куса подальше.
- Заткнись, - посоветовал бритому "артист". - Несёшь лишнее.
- Да ладно, - отмахнулся бритый. - Свой же мужик. В своё время Кусок мне здорово с его помощью накидал.
- Власенко, - вспомнил я, наконец, фамилию собеседника. - Вот уж не чаял встретить. И если по машине судить, то в жизни ты преуспел.
- Сменил профессию, - коротко хохотнул Власенко.
"Артист" что-то зло зашипел бритоголовому на ухо, но из этого шипения я так ничего и не разобрал. Дабы не доводить дела до скандала, я взял у Власенко сигарету и тепло с ним распрощавшись отправился восвояси.
Похоже, сегодняшнему вечеру предстояло стать вечером встреч и неожиданных свиданий. Ибо человеком, с которым я столкнулся нос к носу, едва успев открыть дверь подъезда, был никто иной, как Сеня Кравчук. Ничего удивительного, а уж тем более мистического в этой встрече не было, по той простой причине, что Кравчук жил в этом доме и этом подъезде вот уже добрый десяток лет, аккурат над нашей, точнее теперь над Татьяниной, квартирой, только на пятом этаже. Нель­зя сказать, что меня эта встреча обрадовала, но Кравчук был явно напуган. Впро­чем, он очень скоро обрёл себя, убедившись, что я настроен вполне миролюбиво. Кроме того ему наверняка придавало уверенности присутствие двух нехилый ре­бят в "Тойоте", которые с любопытством наблюдали за встречей старых зна­комых.
- Здравствуй, Сеня,- вежливо сказал я.
Кравчук сделал паузу, довольно продолжительную, опасаясь, видимо, подвоха с моей стороны, но потом отозвался не менее любезно:
- Рад тебя видеть, Юра, в добром здравии.
- Не всем так везёт, как мне, - вздохнул я. - Ты ведь в курсе, что Грошев убит?
- А... - не сразу нашёл что ответить Кравчук, - да, конечно. Впрочем, я его знал шапочно.
- А мне Татьяна сказала, что это ты её познакомил с Валентином Александровичем.
- Ну, в общем-то, да, - Кравчук смешался и бросил затравленный взгляд на "Тойоту".
Я не ошибся в своих предположениях, забрызганный грязью лимузин ждал именно Кравчука, и услужливый Власенко, едва заметив моего приятеля в дверях подъез­да, завёл мотор.
- Не буду тебя задерживать, - небрежно бросил я. - Передай привет Сычёву.
- А откуда ты его знаешь? - удивился, было, Кравчук, но я не стал отвечать на его вопрос и лить неопределённо махнул рукой, поднимаясь вверх по лестнице. Дверь за моей спиной хлопнула. Кравчук, видимо, действительно торопился, и не исключено, что торопился он на встречу именно с Сычёвым, которого, по его мнению, я никак не мог знать. А собственно почему? Почему бы Зубову не знать Сычёва, и что в этом такого удивительного или предосудительного?
Кравчук, между прочим, здорово сдал за последние пять лет. Брюшко отрастил. Мешки под глазами появились: то ли мало спит, то ли много пьёт. А какой был мужчина, блин, настоящий полковник, с лицом героя-любовника.
- Привет тебе от Власенко, - сказал я возмущённой моим долгим отсутствием Тать­яне и в качестве презента вручил ей взятую у старого знакомца сигарету. Власа она знала, хотела, но не успела или не сумела этого скрыть, кажется, я сбил её с толку своим неожиданным заявлением. Всё-таки в этом доме слишком много тайн. И таинственность эта нагнетается на пустом месте, причём в отношении людей никак этой чести не заслуживающих. Не знаю как там с Сычёвым, но что касается Власа, то Татьяне незачем было сейчас делать удивлённое лицо. Ну что, скажите на милость, криминального в том, что она знакома с личным шофёром соседа и бывшего любовника.
- А Кравчук мне не понравился. Здорово облинял за эти годы. Он что, ближайший помощник Валентина Александровича?
- С чего ты взял?
- Значит, это ты известила его о смерти жениха?
- Прекрати, пожалуйста, свои грязные шуточки. Ничего я Кравчуку не говорила. А Грошев был моим хорошим знакомым. И действительно сделал мне предложение, но ничего ещё не было решено.
- Извини. Я полагал, что меня приглашают на свадьбу. Спокойной ночи.
Если судить по лицу моей бывшей благоверной, то ей очень хотелось выставить меня за дверь, однако я не оставил ей для этого времени, скрывшись в комнате дочери. Кажется, она выругалась. Но как человек воспитанный я сделал вид, что не расслышал нечаянной грубости, расстроенной происшествием женщины. Вообще-то в поведении Татьяны были некоторые странности, о которых следовало подумать. Во-первых, её рыдания были вполне искренними, тем более не было никаких осно­ваний предполагать, что она разыгрывала спектакль перед бывшим мужем. С другой стороны, всё очень быстро изменилось после того, как она посетила ванную комнату и смыла вместе с краской следы пролитых по поводу смерти Грошева слёз. Возможно, кто-то позвонил ей за время моего отсутствия и сообщил нечто такое, что круто изменило настроение гражданки Зубовой. Настолько круто, что искрен­не оплакиваемый жених, без пяти минут муж, стал просто хорошим знакомым, кото­рого конечно жаль, но всё же не настолько, чтобы лезть в петлю в связи с его нечаянной смертью. Конёчно, я был бы последним человеком, который стал бы ут­верждать, что Татьяна Зубова - это символ постоянства и женской верности, но всё-таки столь быстрое охлаждение пусть и к покойному, но любимому человеку, это уж слишком даже для неё.
"Тойота", виденная у подъезда, тоже тревожила моё воображение. Я не был специа­листом по организации заказных убийств, но мне казалось, что, совершив преступ­ление, от улик надо избавляться как можно скорее, особенно от таких заметных, как оружие или машина. А Кравчук, который был в прежние времена далеко не дурак и в нынешние, наверное, не поглупел окончательно, никогда бы не стал садиться в машину, которая каким-то образом заметана в убийстве. Нет, слишком много несуразных совпадений во всей этой истории.
Взятый из руки Грошева клочок бумаги я рассматривал с особым тщанием. Не скажу, что я какой-то там особенный шерлок холмс, но методом логических умозаключений пришёл к выводу, что написанные на клочке бумаги цифры, это номер ячейки камеры хранения и шифр. Клочок был оторван небрежно, а цифры писались то ли дрожащей с похмелья рукой, то ли в спешке. Грошев успел произнести проз­вище "Сыч", под которым видимо действительно скрывается знакомый Кравчука, Власенко и Татьяны некий гражданин Сычёв, установить координаты которого, мне теперь труда не составит. Оставалось второе слово "кус'", и, если говорить чест­но, то без нечаянной подсказки Власенко мне бы и в голову не пришло, что произнесённое вместе с предсмертным хрипом может относиться к моему давнему подопечному, ученику, Алексею Кускову. С Лёшки, собственно, и началась моя тренер­ская карьера, и началась она удачно. Кусков не был совсем уж зелёным новичком, когда нас свела судьба, но что-то не складывалось у него, и перебивался он в основном на вторых-третьих ролях. Даже подумывал о том, чтобы закончить спортивную карьеру. И это в двадцать лет. С моей помощью он, к удивлению многих, стремительно рванул вверх. Побеждал и на внутренних турнирах и на международ­ных Вошёл в элиту мирового кикбоксинга. Не знаю, моя ли это заслуга или просто удачно сложились обстоятельства, но в любом случае наше с ним сотрудничество оказалось очень полезным и ему и мне. К сожалению, оно прервалось: я вынужден был покинуть город по семейным обстоятельствам, а Кусков вскоре закончил вы­ступление из-за травмы. Во всяком случае, таковой была официальная версия ухо­да ещё молодого и полного сил спортсмена. Ходили слухи, что Лёшку потянуло на лёгкие, а проще говоря криминальные, деньги, однако, я этим слухам не придал значения. Я всегда считал Кускова хоть и легкомысленным, но простодушным и добрым парнем. Слова Власенко, что мой бывший подопечный вышел в миллионеры, явились для меня полной неожиданностью, но не исключено, что бритоголовый просто пошутил. В любом случае, с Кусковым следовало встретиться и поговорить по душам.
К моему удивлению, никто меня утром не потревожил, если не считать Татьяны, которая не слишком любезно пригласила меня к завтраку. Можно было бы конечно обидеться на суховатый тон хозяйки и потешить тем самым свою гордость, но, во-­первых, я от природы человек покладистый, а во-вторых, голод не тётка, а у меня с вчерашнего дня маковой росинки во рту не было. Короче говоря, Я подсел к столу и сполна насладился омлетом, приготовленным на скорую руку. Если судить по не первой свежести лицу Татьяны, то минувшая ночь не была лучшей в её жиз­ни. Будучи человеком деликатным, а также из опасения неадекватной реакции, я вёл разговоры на самые что ни на есть нейтральные темы. О погоде, например, или о знакомых, которых у меня в этом городе было немало.
- Первый раз слышу о Лёшкиных миллионах, - Татьяна даже усмехнулась и покачала головой. - Хотя кто их знает, молодых да ранних.
- А когда ты последний раз его видела?
- Дня два-три назад. Кусков глава охранной фирмы. У Валентина Александровича был с ним договор. Впрочем, я не вникала.
Оказывается, Татьяну с убитым Грошевым связывали не только сердечные, но и деловые отношения. Проще говоря, она работала экономистом на его фирме, с очень неплохим, судя по всему, окладом. Однако я счёл бестактным обсуждать эту те­му с расстроенной женщиной.
- А Сычёв, насколько я понимаю, партнёр Грошева по бизнесу?
- Просто хороший знакомый, - отмахнулась Татьяна. - Я не слышала, чтобы между ними велись серьёзные дела.
- А зачем Грошеву вообще понадобилось выезжать куда-то ночью, да ещё без охраны?
- Откуда мне знать. Он меня в свою жизнь не посвещал.
- Извини, - мягко улыбнулся я. - Ты не могла бы мне дать адрес Кускова. Хочется повидаться со старым знакомым.
Утро выдалось на редкость ясным и безоблачным, словно и не было вчера всемир­ного потопа с катастрофическими последствиями для господина Грошева. На фоне умытого и гордого своей чистотой мира моя "Волга" смотрелась ужасающе безобразно, вызывая недоумённые взгляды прохожих, а уж на глаза сотрудников ГИБДД ей и вовсе попадаться не следовало. К счастью, вместе с перестройкой и реформами в наши города пришёл и автомобильный сервис в лице молодых, и даже скорее юных, людей, готовых навести глянец на грязные бока за умеренную плату. Я не стал экономить на чистоте, и вскоре мог уже без душевного трепе­та выворачивать на оживленные улицы. Меня интересовало здание вокзала, где по моим прикидкам могла находиться камера хранения, в которой Валентин Алек­сандрович прятал нечто весьма для него важное, настолько важное, что он не мог доверить его сейфам родного учреждения. Что само по себе уже странно.
Слежки за мной не было. Что меня нисколько не удивило, а собственная предусмотрительность даже позабавила. Тоже мне Джеймс Бонд российского разлива. В сомнительные дела я ввязываться не собирался и твёрдо решил передать обна­руженные в камере хранения ценности работникам прокуратуры. Конечно, надо было ещё вчера вручить расторопному оперу, допрашивавшему меня, этот клочок бумаги, изъятый у убитого, но я не сделал этот из идиотского упрямства и дурацкой обиды на излишне подозрительных сыскарей. А теперь, чего доброго, эти ребята впаяют мне сознательное сокрытие улик от следствия, с весьма осязаемыми не­приятностями в рамках пресловутого Уголовного кодекса. Разумеется, можно со­слаться на забывчивость, на волнение, но всё это звучало бы убедительно для обычного свидетеля, а я свидетель, увы, необычный, а в глазах ищеек и вовсе пре­тендующий на то, чтобы стать главным обвиняемым. Так что прежде чем делать следствию щедрые подарки, не лишним будет ознакомиться с содержимым клада, столь дорогого сердцу Валентина Александровича.
Я люблю вокзалы, они действую умиротворяюще на мою нервную систему, посколь­ку нет места более случайного, чем эти солидные во всех отношениях учреждения. А я человек по натуре неосновательный, склонный к изменчивости, как в настрое­нии так и в образе жизни. Можно даже сказать, авантюрист, если под авантюриз­мом понимать не поиск жизненных благ, а не успокоенность души, которую привычный быт тяготит, настраивает на поиск новых ощущений.
Грошевский клад меня разочаровал, не то чтобы я ожидал увидеть консервную банку, набитую золотыми украшениями, или кейс с пачками долларов, но, согласи­тесь, человеку с авантюрной жилкой перебирать заполненные расчётами бумаги просто скучно. Тем более что никакой сногсшибательной информации обнаруженн­ые мною документы не несли. У меня появилось сильнейшее желание выбросить весь этот хлам на помойку и навсегда о нём забыть. Никакого отношения к смер­ти Грошева эти бумаги не имели, а следовательно и хлопотать о передаче их следствию с риском нажить неприятности не было никакого смысла. Самым умным было бы передать весь этот дебит-кредит либо Татьяне, с её экономическим об­разованием, либо кому-нибудь из замов Валентина Александровича, ибо не исклю­чено, что для занятых бизнесом людей эта цифирь имеет определённое значение.
Мои поиски охранной фирмы заняли больше времени, чем я ожидал. То ли Татьяна что-то напутала в предначертанном мне маршруте, то ли я утратил способность ориентироваться в каменных джунглях, но к нужному месту я вынырнул только после часового мытарства и бесконечных расспросов рассеянных граждан, которые в ответ на мои вопросы растерянно чесали репу, словно и не прожили всю жизнь в этом городе, а вот только-только ступили с небес на грешную землю и теперь пребывали в полной растерянности среди непривычной глазу обстановки. Ох уж эти мне городские старожилы! Человек может двадцать лет топтать асфальт и не знать название соседней улицы по той простой причине, что он там никогда не бывал, а если и бывал, то давно уже забыл, зачем его туда заносило. В лучшем случае горожанин покажет вам дорогу до ближайшего магазина, но это всё, на что способны его отравленные бензиновым перегаром мозги. В принципе я сам такой, иначе бы не заблудился в городе, который худо-бедно был местом моего проживания более десятка лет.
Спасали меня вывески, которые отличались таким незабываемым разнообразием, что ориентироваться по ним было одно удовольствие. Вот и сейчас я с ходу определил, что на этой улице был, что ковбойские штаны и шляпа уже попада­лись мне на глаза в самом начале поисков, не говоря о гигантской трубке, которая курилась ненатуральным, выпиленным из фанеры дымом, приглашая всех желающих благородно затянуться. По простоте душевной я принял сей шедевр рек­ламного искусства за вывеску табачного магазина, а потому и проехал мимо, как человек к табаку совершенно равнодушный. А ведь мог же, кажется, догадаться, что дымящаяся трубка, это символ дедуктивного метода, и всяк, припавший к ней, имеет шанс если не на спасание, то на помощь и поддержку. Во всяком случае, именно помощь и поддержку в разрешении возникающих проблем мне пообещали с плаката уже в помещении офиса, куда я сунулся со своими проблемами.
- Человека ищу, - сказал я аборигену, который мог бы зарабатывать деньги вышиба­лой в питейном заведении средней руки, однако подозревать его в знании дедук­тивного метода, было бы слишком смело.- Кускова Алексея Александровича.
Если судить по осанке, движениям и перекаченным мышцам шеи, молодой человек, с лицом дебильного младенца, занимался вольной борьбой. И выступал, скорее всего, в полутяжёлом весе, не сыскав при этом особых лавров. А виной тому были лень и склонность к нездоровому образу жизни.
- Босса вызвали в прокуратуру, - не сразу среагировал на мою претензию затор­моженный «вольник».
- По поводу убийства Грошева, - догадался я.
На помощь молодому человеку из соседней комнаты, услышав, видимо, мой голос, вышел джентльмен в отутюженном сером костюме, синеглазый и сухощавый. На меня он глянул с интересом, но с вопросами не спешил.
- Зубов Юрий Николаевич, - назвал я себя.
- Наслышан, - кивнул головой поклонник дедукции.
- Я, видимо, не вовремя?
- В общем да, но вы можете подождать, Алексей скоро вернётся. Кофе хотите?
От кофе я не отказался. После чего был торжественно препровождён в кабинет главы фирмы, обставленный со спартанской простотой. Впрочем, не исключено, что это была приёмная, либо комната для почётных гостей, но попав в неё, я сразу понял, почему синеглазый джентльмен и борец-вольник отнеслись ко мне с таким доверием и не потребовали с порога документы. Среди развешанных по стенам фотографий бойцов преобладали портреты Лёшки Кускова, но попадались и мои. Разумеется, с тех пор я не помолодел, но всё-таки не настолько постарел, чтобы меня нельзя было идентифицировать по остаткам былой роскоши. Нельзя сказать, что сам я слишком фотогеничен, но Лёшка был хорош. Истинный ариец. Бело­брысый, зеленоглазый, широкоплечий, с прямым носом и насмешливым изгибом краси­во очерченных губ. Девушки по нему с ума сходили и, наверное, сходят до сих пор, а что касается фоторепортёров, то Кусков во все времена был их любимцем. С такой внешностью сам Бог велел красоваться на глянцевых обложках.
- Вы были знакомы с Грошевым? - спросил джентльмен, подавая мне чашку кофе.
- Заочно. Через бывшую жену Татьяну Зубову.
- Ах да, Алексей говорил мне, - припомнил синеглазый. - Приглашение в прокура­туру - пустая формальность. Мы расторгли с Грошевым договор ещё два месяца на­зад. Его охраняла другая контора.
- Должен сказать, что охраняла она его скверно, - вздохнул я. - Его расстреляли на моих глазах.
- Быть того не может!
- Ну почему же, - пожал я плечами. - В жизни всякое бывает. Простите, как ваше имя-отчество?
- Вадим, - назвал, наконец, себя рассеянный джентльмен. - Щеглов.
- Вы не спортсмен, насколько я понимаю?
- Окончил юридический, работал в милиции. Потом мы с Кусковым организовали эту фирму.
- Выгодный бизнес?
- Вроде не бедствуем, - усмехнулся Щеглов.
Было ему лет тридцать пять, и производил он впечатление человека неглупого и выдержанного. Внешность его располагала к доверию. В профиль он даже сма­хивал на Штирлица, что, впрочем, ни о чём не говорило.
- Грошев был ещё жив, когда я к нему спустился. Я разобрал из его речи только два слова " сыч" и "кус". Про Сыча я стороной выяснял, что это, скорее всего, Иван Сергеевич Сычёв, хороший знакомый Валентина Александровича.
Щеглов задумчиво почесал переносицу, хотел что-то спросить, но не успел: дверь распахнулась, и моему взору предстал никто иной, как глава фирмы, он же краса и гордость российского спорта Алексей Кусков. Прошедшие пять лет никак не отразились ни на его внешности, ни на природном оптимизме. А улыбке, которой он меня одарил, мог бы позавидовать актёр Голливуда. В глазах, правда, промель­кнуло нечто похожее на смятение, но очень может быть, что это был лишь отблеск непростого разговора в прокуратуре. Ритуал похлопываний по бокам и спинам был соблюдён, и можно было приступать к серьёзному разговору, тем более что Щеглов деликатно оставил нас с глазу на глаз.
Лёшка ударился, было, в воспоминания, но я разговора ив поддержал, и он быстро сменил тему.
- Сочувствую тебе, дед, - поморщился он. - Надо же такая идиотская случайность. Мне следователь назвал твою фамилию.
- Они уже в курсе отношений Татьяны и Грошева?
- Это не такая уж тайна, - развёл руками Кусков. - В фирме все об этом знали. Светку Вахрушеву возили на опознание, она, наверное, всё выложила. Эк тебя уго­раздило подгадать.
Лёшка действительно был серьёзно расстроен, хотя пока не совсем понятно чем: моими или своими проблемами. В любом случае моё появление подле тела Гроше­ва бросало в какой-то степени тень и на него, ибо дошлые следователи вполне могут заподозрить крупномасштабный заговор с участием Зубова и Кускова, кото­рым было за что ненавидеть покойного.
- Ты Власенко помнишь?
- Власа? - удивился Лёшка. - А он здесь при чём?
- При "Тойоте"он. И кроме всего прочего он предостерегал меня от встречи с тобой. Вы что, в ссоре?
- Трепло, - пренебрежительно махнул рукой Кусков. - Сейчас он шоферит на богатого хмыря. Нет, Юра, на такое дело Влас не пойдёт.
- А у тебя с покойным никаких проблем не было?
- Чист аки агнец. У нас договор истёк, а продлевать его Грошев не стал. Да мы и не настаивали. Из наших рыбок Валентин Александрович не был самой золотой.
- А чем занималась его фирма?
- Посреднические операции, юридические услуги и что-то там ещё. Я не вникал. Мы охраняли офис и выделяли сопровождение при перевозке грузов. Вот и всё. В нашем охранном деле чем меньше вникаешь в операции клиента, тем больше те­бе цена.
- А с Сычёвым ты имел дело?
- Иван Сергеевич наш конкурент.
- То есть Грошев, отказавшись от ваших услуг заключил договор именно с ним?
- В том-то и дело, что нет. Хотя, если честно, я заподозрил его поначалу именно в этом. Даже неприятный разговор у нас с Сычёвым состоялся. Без большого лая впрочем. Не тот клиент, чтобы из-за него по крупному собачиться. А Сычев работает с размахом.
- Власенко о тебе столь же высокого мнения. Он считает тебя миллионером. Кусков засмеялся.
Мне его смех не показался искренним. Судя по всему, если он и не был пока миллионером, то очень хотел им стать. Всё-таки Лёшка изменил­ся за минувшие пять лет. И лицо стало более резким, и в глазах появилась жёст­кость. Мне он, кажется, не был рад. И дело здесь было не в снисходительном пре­зрении преуспевающего человека к незадачливому знакомому, не вписавшемуся в нынешнюю действительность. Лёшка то ли подозревал меня в чём-то, то ли опа­сался моего вмешательства в свои дела.
- Человек я не бедный, но что касается миллиона - увы.
- Власенко не шутил, когда советовал мне держаться от тебя подальше. Дыма без огня не бывает.
Алексей перестал улыбаться. И настороженность, которая до сих пор пряталась в глазах, отчётливо проступила на лице.
- Я тебя не понимаю, Юра, ты что, приехал мне угрожать?
- С чего ты взял! Я приехал к тебе за помощью. Человек я в этом городе сторон­ний, но тем больше соблазн перевести на мою скромную персону все подозрения связанные с убийством Грошева.
- И чем же я могу тебе помочь?
- Информацией о Сычёве и убитом Грошеве. Возможно, мне удастся оправдаться перед прокуратурой.
Кусков задумчиво уставился в потолок. Настороженность на его лице сменилась сомнением.
- Я слишком хорошо тебя знаю, дед, вот в чём проблема. Лучше, чем следователи прокуратуры, а потому и не верю в невинного агнца, которого пытаются загрызть серые волки.
- Верить мне или не верить, это, Лёша, твоё суверенное право. Заказ-то примешь?
- Заказ приму, - кивнул головой Кусков. - Но на большее не рассчитывай, Юра. Ты мне здорово помог в своё время, это правда, но моя слава была и твоей славой, а потому мы квиты.
- Разумеется, - пожал я плечами. - Ты совершенно напрасно вообразил, что я соби­раюсь потребовать с тебя оплату старых счетов. Что было, то прошло: у тебя своя жизнь у меня своя. Но это не должно мешать нашему деловому партнёрству.
У меня создалось впечатление, что Кусков ждёт от меня какой-то провокации, словно подозревает меня в знании своих тайн, о которых я, к слову, и понятия не имел. Моё возвращение в этот город вряд ли можно назвать удачным. С самого начала сюжет начал закручиваться как в плохом детективном романе с элемен­тами мелодрамы. Оставалось только выяснить, кто этот сюжет придумал и запус­тил в разработку.
- Не прощаюсь, - бросил я взгляд на часы. - Меня ждут в прокуратуре. Тебе выпла­тить аванс или поверишь мне на слово?
- Я поверю тебе на слово, - улыбнулся Кусков. - Тем более что сам заинтересован в расследовании этого дела.
Расстались мы если и не сердечно, то, во всяком случае, по приятельски. Что поделаешь, жизнь есть жизнь, а пять лет это слишком большой срок по нынешним временам, чтобы дружеские чувства, которые и в прежние времена, надо признать, были небольшого накала, не угасли самым естественным образом. Разочаровывать­ся в друзьях да и вообще в людях мне не доводилось, может быть потому, что я ими никогда не очаровывался. Если, конечно, не брать в расчёт женщин, а точнее одну из женщин, мою жену.
В прокуратуре меня не ждали. Что было более чем удивительно. Возможно, эти люди полагали, что я скроюсь под давлением неопровержимых улик и тем самым сниму с них все заботы по раскрытию запутанного дела. Раз бежит, значит вино­вен, и какие тому ещё требуются доказательства. Я чуть не целый час протолкался в довольно неопрятном здании старой построй­ки, пока, наконец, выяснилось, кому из следователей поручено вести дело об убий­стве Грошева. Нельзя сказать, что я был удивлён подобной волокитой, ибо то, что для родственников убитого трагедия, в этом здании просто рутина, но всё же высказал свое неудовольствие следователю в весьма недвусмысленной форме.
- Вам надо было подождать, пока вас вызовут повесткой, - отозвалась в ответ на моё ворчание элегантная женщина лет тридцати с хвостиком, которая назвалась Ириной Сергеевной.
Кабинет следователя прокуратуры мне не понравился. Бедность здесь была какой-­то подчеркнутой. Видимо, она должна была пробуждать советь у жуликоватых лю­дей, попадающих сюда, а честных граждан убеждать в том, что бедны в нынешнее время не только они, но и сотрудники структуры, призванной стоять на страже закона. Что касается меня, то я не могу уважать власть, ютящуюся в бараке. Мне не нравятся выцветшие шторы на окнах в присутственном месте, я не прихожу в восторг от продавленных стульев и пошарпаных столов. К тому же эта показуш­ная бедность очень резко контрастировала с ухоженным видом Ирины Сергеевны Чекалиной, которая в скудной среде выглядела не столько инородно, сколько не­лепо.
- Вы на редкость сварливый тип, - не выдержала моего напора следователь.
- У меня аллергия на прокуратуру.
- Это сразу бросается в глаза.
Никаких новых вопросов она мне не задала. Я повторил всё то, что уже излагал напористому капитану из дружественного прокуратуре ведомства. Кажется, мои показания следователя не удовлетворили, во всяком случае, красивое лицо её хранило на себе печать недоверия и, я бы даже сказал, недружелюбия.
- Мои слова может подтвердить шофёр КамАЗа, его фамилия Федотов.
- Для меня это новость, - следователь с интересом глянула на меня через линзы очков. - Федотов среди свидетелей происшествия не значится.
- Очень мило, - фыркнул я. - А кто же тогда сообщил об убийстве милиции?
- Звонок поступил от анонима.
- Но ведь можно же проверить и найти Федотова. Я ведь называл его фамилию оперу, который допрашивал меня на дороге.
- Что нам делать, Юрий Николаевич, мы знаем сами и не нуждаемся в советах даже очень опытных людей.
Последние слова она произнесла с нажимом. Всё-таки насколько обманчивой бывает женская внешность. Ещё минуту назад Чекалина казалась мне белокурой кошечкой, которую жизненные обстоятельства загнали в место далёкое от столь ценимых в наше время радостей бытия, на мизерную, если верить публичным отчётам, зарплату. А сейчас я увидел, что предо мною хищная кошка, которой до­ставляет немалое удовольствие возиться с загнанными в угол мышами. Чекалина подобралась и внешне и внутренне, словно готовилась нанести мне если не реша­ющий, то, во всяком случае, чувствительный удар.
- Моя предыдущая встреча с работниками прокуратуры закончилась полюбовно.
- Полюбовно, это слишком смело сказано, гражданин Зубов. По моим сведениям суд оправдал вас за недоказанностью.
- И вы решили отомстить мне за неразворотливость коллег?
- Месть не входит в число обязанностей следователя прокуратуры. Мой долг - уста­новить истину.
- Рад за вас.
С острыми вопросами она не спешила. Вероятно, понимала, что я приготовил на них ответы заранее. Ее недружелюбное ко мне отношение скорее всего объясня­лось сведениями, полученными от коллег, расследовавших и весьма неудачно одно запутанное дело, по которому проходил и я, нельзя сказать, что совсем уж безвинно.
- Вы ведь были знакомы с убитым?
- Нет, не был. С ним была знакома моя бывшая жена.
- По нашим сведениям Грошев приезжал в ваш город, чтобы повидаться именно с Зубовым Юрием Николаевичем. Во всяком случае, он наводил о вас справки.
- Бред. Зачем я ему понадобился`?
- Вероятно, ему вас рекомендовали как человека опытного в определённого рода делах.
- И в какого же определенного рода делах я, по-вашему, опытен?
- Вам лучше знать, гражданин Зубов.
- Надеюсь, вы не собираетесь обвинять меня в убийстве этого несчастного?
- Пока нет. Но у меня есть основания полагать, что вы причастны к этому делу не только как свидетель.
Более всего меня сейчас беспокоило поведение шафёра КамАЗа Федотова. По всем приметам мужик был надежный, во всяком случае, вроде бы не из тех, которые как чёрт ладана боятся следователей прокуратуры. Так почему же он не значится среди свидетелей? Недоработка милиции или за этим кроется нечто большее? Самое скверное в моём положении сейчас, это впасть в панику, начать суетиться и оправдываться, тем более что никто никаких обвинений мне пока не предъявлял.
- Я могу быть свободен?
- Пока да. Поставьте меня в известность, если надумаете покинуть город.
Вот кобра! С мужиками работать проще, у них комплекс превосходства над попав­шей в силки жертвой заложен от природы. Поэтому они и идут напролом, в расчё­те на то, что человек рано или поздно сломается, оказавшись в непривычных усло­виях. Женщины действуют тоньше, дотошнее копаются в фактах, а потому непредска­зуемы. Кроме тога среди них попадаются весьма честолюбивые стервы, которые способны ради карьеры пройтись каблучками по невинным головам.
Зачем я всё-таки понадобился Грошеву? С какой стати он вздумал меня искать? Может, Татьяна попросила? Но ведь мы с ней уже договорились о встрече. Не исключено, конечно, что Валентин Александрович хотел объясниться со мною чисто по-мужски, прежде чем связывать свою судьбу с моей бывшей супругой. Но для этого ему следовало всего лишь взять телефон у Татьяны. Какие могут быть особые тайны в отношениях между взрослыми людьми.
От дверей прокуратуры я отправился за город. Бензиновый угар действовал отупляюще на мои мозги, которые категорически отказывались демонстрировать аналитические способности. Была надежда, что свежий деревенский воздух подей­ствует на них благотворно. Кроме того, а может быть и в первую очередь, мне хотелось повидаться с дочерью, которая гостила, если верить Татьяне, у хороших и даже приличных знакомых, каким-то боком связанных с покойным Грошевым. Ад­рес этих знакомых бывшая супруга дала мне почему-то очень неохотно и только после настоятельных моих просьб. Прежде она никогда не чинила препятствий нашим с Машкой встречам, более того охотно отпускала её ко мне на каникулы, так что её нынешняя скрытность выглядела как ещё одна странность в запутанном и начинающем не на шутку меня раздражать деле.
Если судить по роскошному особняку, где проводила время моя взрослеющая дочь, то Валентин Александрович вращался в кругах истинных хозяев нынешней жизни. Появление моей старой "Волги" вызвало если не отторжение, то во всяком случае удивление у обитателей богатого посёлка. Надеюсь всё-таки, что я не слишком скомпрометировал свою дочь. Которая, к слову, богатством наряда не блистала, а бродила среди роскошных замков в облезлых шортах и маечке настолько короткой, что это не могло не бросить тень на её родителей, случись подобный конфуз лет двадцать назад. К счастью, а может быть и к сожалению, но времена изменились и вокруг меня гуляли люди и даже далеко не в юных годах, одетые ещё скром­нее моей Машки.
- Ну, наконец-то, сказала дочь, подсаживаясь ко мне в машину. - Мама мне звонила по телефону и сказала, что ты подъедешь к обеду.
- У твоей мамы проблемы со слухом. В полдень я проводил время в обществе прек­расной дамы, которая на поверку оказалась следователем прокуратуры.
- Ты невезучий человек, - вздохнула моя дочь.
Разумеется, вздох относился не только к прекрасной даме, обернувшейся холод­ной лягушкой-квакушкой, но и к чудным строениям, в одном из которых Машка мог­ла бы жить, если бы её родители оказались более расторопными и более прод­винутыми по части бизнеса людьми. В шестнадцать лет все мы максималисты. А у моей дочери ещё и дурная наследственность. Её мамочка всю жизнь ищет бога­того принца, но в этих поисках ей не везёт.
- В прокуратуру из-за чего вызывали?
- Убили Валентина Александровича Грошева, а я случайно оказался свидетелем происшествия.
- Отпад, - всплеснула руками моя дочь. - Вечно тебя угораздит.
Огорчилась она из-за меня, а вовсе не по случаю смерти Грошева, что с одной стороны мне как отцу было приятно, а с другой наводило на весьма нелестные для моей дочери мысли в её душевной чёрствости. В конце концов, Валентин Алек­сандрович не был для неё совсем уж посторонним человеком, даже метил в отчи­мы, и она об этом либо знала, либо догадывалась.
- Не сложилось у них. Он её то ли ревновал, то ли ещё что. Неделю назад сцена между ними вышла прямо-таки безобразная. Я ещё подумала, на что мне такой ис­теричный папочка при такой, прямо скажем, взбалмошной мамочке. Что-то там с бумагами было связано. Валентин, между прочим, хотел с тобой повидаться, спрашивал у меня номер твоего телефона. Я дала служебный. Это ничего?
- Ничего. Правда, мы разминулись.
Машка не горела желанием возвращаться из райских кущ в изнывающий от пыли и гари город. Я её очень хорошо понимал и активно поддержал в этом решении. Кроме всего прочего, ей лучше пожить здесь из соображений безопасности, во вся­ком случае, до тех пор, пока я разберусь в этой на редкость запутанной истории. Сделав несколько кругов вокруг посёлка, я вернулся к месту старта. Хотел расспросить дочь поподробнее о хозяевах роскошного особняка, но было неловко пользоваться её доверчивостью.
- Валентина будут хоронить на местном кладбище. Он вроде бы здесь местечко присмотрел.
- У него что, были проблемы со здоровьем?
- Не слышала. Может, просто пошутил или сказал под настроение. Но так уж получи­лось, что теперь это воля покойного. Так говорит Валентина Александровна, сестра Валентина. Они погодки. Вот их и назвали Валя и Валя. Глупо да?
- Не знаю. Во всяком случае, передай ей мои соболезнования.
- Да ладно тебе, - Машка недовольно махнула рукой. - Что вы всё время лицемерите. Ты ведь его не знал. И причин для сочувствия и жалости у тебя нет. Мама его тоже не любила. Богатый дядька и всё.
Конечно, можно было бы посетовать на девичий максимализм и пуститься в рас­суждения по поводу сложности человеческих отношений, но я точно знал, что Маш­ку этим не прошибёшь. Безапелляционность в суждениях она унаследовала от сво­ей матери, как и многие другие черты. Но странное дело: то, что раздражало меня в Татьяне, в Машке почему-то умиляло и даже восхищало. Возможно, дело было в отцовской гордости, а возможно в том, что за Машкиными выпадами и откровени­ями не чувствовалось расчёта и корысти. Скорее всего, в этом виновата была молодость, а возможно отцовские гены, поскольку человек я хоть и не святой, но не особенно склонный к вещизму.
Какой-то юнец, возможно сын хозяйки, одних примерно с Машкой лет, худой, рыже­ватый и долговязый, встретил мою дочь у ворот и закружил вокруг неё вьюном. Не приходилось сомневаться, что он к моей дочери не равнодушен, и мне это по­чему-то не понравилось. В конце концов, Машка не в том ещё возрасте, чтобы думать о женихах и замужестве.
Не люблю жару. И вообще лето не самоё лучшее время для трудовых свершений. Но так уж получилось, что мне за последние несколько лет так и не удалось со вкусом полежать на песочке. Дела и заботы требовали моего присутствия в пыльных городах. Поэтому, завидев на пути водоём, облепленный голыми купальщи­ками, я не смог отказать истомлённому зноем организму и свернул с трассы под ласковую тень берёзового колка.
До усыпанного жёлтым песочном бережка отсюда было метров тридцать, а до воды - добрая сотня, но найти более близкое к реке место для стоянки не было никакой возможности. Я не собирался здесь задержи­ваться надолго, а потому и поспешил приступить к водным процедурам, поручив присмотреть за автомобилем милому семейству, устроившемуся на травке в десяти шагах поодаль. Семейство, видимо, располагало временем для продолжительного отдыха. Папа, мама и двое мальчишек-погодков лет десяти-одинадцати готовились обедать, и я от души пожелал им приятного аппетита.
Вода была тёплой как парное молоко. Плаваю я неплохо, а потому и рискнул на заплыв до буйков, за которые заплывать не рекомендовалось. Впрочем, наши отвык­шие от строгих рекомендаций сограждане плевать хотели на запреты и резвились большой компанией как раз в месте смертельно опасном для жизни, если верить красочному плакату на берегу. Эта компания привлекла моё внимание вовсе не отчаянной смелостью и презрением к запретам, а присутствием в её рядах Сени Кравчука, которого я вычислил с расстояния десяти метров, проплывая мимо буйков. Сеня тоже меня узнал и неловко дёрнул головой.
- Не утони, - вежливо попросил я его. - А то, чего доброго, и твою смерть на меня повесят.
То ли Кравчук посчитал мои слова угрозой, то ли просто утомился, но, выслушав мой совет, он резко изменил маршрут и поплыл к берегу, оставив меня наедине с дамой, слегка растерявшейся от невнимания своего всегда вежливого и воспитанного ухажера.
- Добрый вечер, Ирина Сергеевна, - счёл я уместным ещё раз поприветствовать зна­комого следователя.
Чекалина поправила шапочку и, не удостоив меня ответным словом, поплыла вслед за сбежавшим кавалером.
- Ира, - крикнул ей вслед высунувшийся чуть не по пояс из воды голый джентльмен справа от меня. - Куда же ты?
- Здравствуйте, Иван Сергеевич, - на всякий случай поздоровался я с ним.
- Я не Иван Сергеевич, - отмахнулся он, раздражённый, видимо, тем, что дама даже не обернулась на его зов. - Сычёв вон он, дальше.
Дальше в обществе двух девиц резвился лысоватый господин с профилем Юлия Цезаря. Воспользовавшись рекомендациями обиженного джентльмена, я подплыл к развесёлым купальщикам, попутно забрызгав взвизгнувшую от удовольствия девицу.
- С кем имею честь? - удивился моему нахальству Сычёв. И удивился тан громко, что к нам немедленно присоединились два плавающих чуть поодаль молодых чело­века.
- Я сосед Семёна Константиновича, - пояснил я насторожившейся охране. - И в неко­тором роде знакомый Ирины Сергеевны.
- А почему в некотором роде? - ещё раз удивился Сычёв.
- Я прохожу свидетелем по делу, которое она ведёт.
Сычёв сообразил, наконец, с кем имеет дело, хотя вслух своей осведомлённости высказывать не стал:
- Что вам от меня нужно?
- В общем, ничего особенного. Просто, проплывая мимо, решил засвидетельство­вать своё почтение хорошему знакомому бывшей своей супруге. А заодно выяснить, почему убитый Грошев за минуту до смерти назвал вас сволочью.
- Ничего не понимаю, - рассерженный Иван Сергеевич шлёпнул ладошкой па воде.­ - Какого чёрта вы ко мне привязались?
После всплеска активности важного лица, агрессивность стали демонстрировать и его шестёрки, изготовившись к атаке с двух сторон. С тылу на меня наседал обиженный дамой пловец, в котором я опознал, наконец, "гуманитария'" из "Тойоты". В заблуждения меня ввела зелёная шапочка, которой он прикрывал свою роскошную кудрявую шевелюру.
- Ещё прошлый раз хотел у вас спросить, - обернулся я к нему, - почём нынче пер­манент. Давно уже хочу стать кудрявым и неотразимым, да всё как-то с день­гами не везёт.
Болтавшаяся слева от меня девица в красном купальнике глупо хихикнула. "Гуманитарий" грязно выругался, чем слегка смутил меня, но отнюдь не красавиц, которые с любопытством наблюдали за готовящимся побоищем на воде. Однако Иван Сергеевич притормозил раздухарившихся охранников.
- И правильно сделали, - похвалил я его. - А то запросто могли оставить следова­теля Чекалину без главного свидетеля, а возможно даже - потенциального обвиня­емого.
- Послушайте, Юрий Николаевич, - примирительно заметил Сычёв, - вы выбрали не са­мое удачное место для ссоры.
- Помилуйте, - возмутился я. - И в мыслях не держал ничего подобного. А приплыл исключительно для дружеского разговора.
- Договорим на суше, - твёрдо пообещал Сычев и круто развернулся к берегу.
Плавал он неважно. Зато девицы, похоже, были профессиональными пловчихами. Не отставали от них и охранники, в обязанности которых входило помимо всего про­чего, не дать шефу утонуть.
- А где Влас? - спросил я у "артиста", который сердито сопел в хвосте плывущей процессии.
- Я тебя убью когда-нибудь, гад, - прохрипел тот с натугой.
Пловец он был никудышный, надо сказать. И когда я всего лишь потянул его за ногу почти на мелководье, он издал душераздирающий вопль и тут же захлебнул­ся водой. Утонуть я ему не дал, а проявив недюжинный героизм, спас от немину­емой смерти. Чем заслужил похвалы не ведавших о моём коварстве сограждан. "Гуманитарий" благодарить меня, однако, не спешил, даже когда я помог ему выбрать­ся на песочек. Впрочем, строго судить я его не стал, тем более что молодо человек был не совсем в форме и старательно избавлялся от скопившейся в же­лудке влаги. Зрелище было настолько мало эстетическое, что подошедший Кравчук поморщился.
- Что это с ним?
- Ведёт нездоровый образ жизни, - сокрушённо сказал я. - Употребляет алкоголь, курит марихуану. И вот вам результат - не дожив до тридцати, превраща­ется в полную развалину, неспособную проплыть полсотни метров, чтобы не нах­лебаться воды.
"Гуманитарий" промычал что-то мало вразумительное, но я его мычание проигно­рировал, а расстроенный Сеня лишь осуждающе покачал головой. Сычёв энергично растирал полотенцем свое ухоженное, но явно склонное к полноте тело. Возрастом он был разве что двумя-тремя годами старше меня, но спортивную форму то ли уже потерял, то ли вообще никогда её не имел. Охранники же смотрелись неплохо подготовленными для соревнований на призы райкома комсомола ребятами. К со­жалению, райкомов комсомола ныне нет, а потому потенциальные разрядники вынуж­дены корчить из себя крутых, втирая очки не шибко разбирающимся в физических кондициях дядям. Скажу не хвастая, я справился бы с обоими за несколько секунд.
- Справился бы, - подтвердил мои слова Кравчук, остужая тем самым бойцовский пыл охранников и особенно обретшего дар речи "гуманитария". Девицы-красавицы рассматривали меня с интересом. После слов Сени я здорово вырос в их глазах. Всё-таки, чтобы там ни говорили, а женщины во все времена це­нили и продолжают ценить в мужчине силу. Другое дело, что силе для разумного приложения нужен ещё и интеллект, а отсутствие оного резко снижает шансы хо­рошо сложенных дебилов у прекрасного пола.
Сычёв вежливо пригласил меня к "столу", который сооружали прямо на песке расторопные девицы. Я выразился в том смысле, что пикник на природе в общест­ве весёлых друзей и писаных красавиц всегда благотворно действует на нервную систему, и главное здесь - не перепить и не отравиться протухшим на горячем солнце мясом.
- У нас холодильник в машине, - кивнул головой на всё ту же чёрную "Тойоту" Кравчук. - Так что можешь не волноваться за свой желудок.
- А почему не бассейн выбрали для отдыха, а открытый водоём, к тому же очень людный? Человек вы, как я слышал, Иван Сергеевич, не бедный. Наверняка ведь име­ется свой особнячок с сауной и прочими причиндалами для богатых дядей. А главное - безопасно.
- Мне бояться нечего, - надменно вскинул голову Сычёв.
- Так ведь и покойный Грошев так же считал, иначе не отправился бы в далёкое путешествие без охраны.
- Может быть, он искал защиту в вашем лице? - прищурилась в мою сторону Ирина Сергеевна.
Я уже говорил, что этой женщине не в прокуратуре работать, а на сцене играть с такими-то внешними данными. А в купальнике она смотрелась ещё более сног­сшибательно, чем в мундире следователя. Похоже, это был не первый её выезд на природу, поскольку кожа уже успела принять смугловатый оттенок. Присмотревшись к ней попристальней, я понял, что имею дело с ненатуральной блондинкой, ибо у природных блондинок, даже любящих загорать, кожа редко достигает такой смуглоты. Впрочем, все женщины склонны к хамелеонству, и глупо было бы предъ­являть претензии по этому поводу одной гражданке Чекалиной.
- Грошев оставил мне какие-то бумаги. Мне должны их переслать. Так что ваша догадка, скорее всего, верна, Ирина Сергеевна.
- Вы, надеюсь, не забыли о своих обязанностях свидетеля? Или мне придётся испра­шивать санкцию на принудительное изъятие документов?
- Если документы не затеряются при пересылке, то я обязательно их вам передам.
- А они могут затеряться? - проявил интерес к разговору Кравчук.
- Всё может быть, - пожал я плечами, принимая бутылку холодного пива из рук подо­шедшего Власенко.
Оказывается, мой старый знакомый тоже был здесь, но, увы, в отличие от своих раздетых до плавок товарищей, нёс службу на сухопутье, то есть был одет с ног до головы, в том числе и в лёгкую курточку, под которой наверняка было спря­тано оружие. Влас приветственно мне кивнул и не более того, не исключено, что получил разнос от начальства за излишнюю разговорчивость во время первой нашей встречи.
Что касается бумаг, то упомянул я о них в присутствии Чекалиной не случайно. Теперь в случае крайней нужды я мог отдать их прокуратуре, не опасаясь взыс­кания за сокрытие информации. А мог и не отдавать, если к бумагам проявит ин­терес кто-либо из собравшихся здесь людей. В этом смысле особые надежды я возлагал на Ивана Сергеевича Сычёва. Мне почему-то казалось, что этот господин с лицом Юлия Цезаря крайне заинтересован во всём, что касается покойного. И ещё мне казалось, что Ирина Сергеевна не будет слишком уж настаивать на приоб­щении этих документов к делу и легко смирится с тем, что они пропали при пе­ресылке.
- Обращаю ваше внимание, Ирина Сергеевна, что убийцы Грошева скрылись на такой же машине, как та, что стоит за вашей спиной. Это ведь твоя ма­шина, Семён?
- Машина принадлежит фирме, - насторожился Кравчук. - Ты, собственно, на что наме­каешь? У меня, между прочим, железное алиби.
- Ни на что я не намекаю. Просто обратил внимание следователя на забавное сов­падение, которое ввергло меня в беспокойство, едва не закончившееся бессонни­цей, с последующим расстройством нервной системы. Можете себе представить, Ири­на Сергеевна, только-только почти что на моих глазах отморозки на чёрной "Тойоте" убивают человека. И вдруг, приехав к жене, я вижу у неё во дворе такую же машину. Для впечатлительного человека вроде меня это большой удар.
- Надеюсь, ты меня не заподозрил? - опять не удержался от замечания Кравчук.
- Разумеется, я не держу тебя за идиота, который отправляется на убойное дело на собственной машине. В данном случае я обращаю внимание следователя на то, что случайность в этом мире играет не меньшую роль, чем закономерность. А потому и моё появление у тела господина Грошева, нельзя считать столь уж неве­роятным совпадением.
- Вы волновались совершенно напрасно, господин Зубов, - отозвалась с усмешкой Ирина Сергеевна. - Машина, на которой было совершено убийство, уже найдена. Это действительно "Тойота" чёрного цвета, угнанная со стоянки в вашем городе. Не исключено, что Грошев запомнил угонщиков, и они его устранили на всяки случай, дабы избежать разоблачения. Прорабатывается и такая версия.
Откровенность следователя прокуратуры меня слегка покоробила, поскольку эти господа из органов редко бывают столь легкомысленными. Однако, версия, высказан­ная Чекалиной, понравилась всем присутствующим, ибо отметала все и всяческие подозрения по адресу собравшихся здесь джентльменов. Не был исключением и я. Но только в том случае, если соглашусь быть паинькой и отдам заинтересованн­ым людям находящиеся у меня на руках бумаги. Разумеется, Ирина Сергеевна ни­чего подобного вслух не высказывала, но ведь и дело она имела не с полным идиотом.
- Ну, слава Богу, Ирина, - облегчённо хохотнул Кравчук. - Вот уж действительно, моя прокуратура меня бережет. А то чего доброго затаскали бы. Всё-таки я был близ­ко знаком с Грошевым.
- Совместный бизнес? - полюбопытствовал я.
- Да какой там бизнес, - отмахнулся Кравчук. - В одном институте учились. И потом поддерживали хорошие отношения. Давайте помянем Валентина, мир его праху.
- Его ещё не похоронили, - остерёг я компанию от поспешных поминок. - Хоронить будут завтра в изумительно красивом месте на берегу реки. Я сегодня проезжал мимо деревенского кладбища. Тихо, птички поют.
- Да, - прокашлялся Иван Сергеевич. - Жалко мужика. Выпьем тогда за здравствующих. Жить нам всем в достатке до самой старости.
Я ограничился пивом, поскольку был за рулём, охранникам пить не полагалось, все остальные выпили водку. Хотя пить водку по такой жаре себе дороже. Но вы­сказывать подобные мысли под руку пьющим было бы верхом невоспитанности, и я оставил свои сомнения по поводу хмельного продукта при себе.
- А вы чем занимаетесь, Юрий Николаевич? - спросил Сычёв, отставляя в сторону пустой стакан.
- Официальное моё занятие - тренер. Но поскольку на тренерскую зарплату не шиб­ко развернёшься, то приходится подрабатывать.
- Вышибалой в ночных заведениях, - подал голос озлобленный "артист".
- Улаживаю проблемы, возникающие как между хозяйствующими субъектами, так и между отдельными гражданами, - не стал я обращать внимание на выходку недоу­чившегося студента.
- Серьёзная работа, - заметил Сычёв. - И небезопасная по нынешним временам.
- А кому сегодня деньги легко даются, - пожал я плечами.
- Что верно, то верно, - подхватил изрядно захмелевший Кравчук. - Взять хотя бы Валентина...
- Валентин тут не при чём, - резко одёрнул его Сычёв. - Тебе же Ирина сказала, что его устранили как нечаянного свидетеля.
- Случайная смерть, - подтвердил я. - Вполне в духе моих высказанных выше теоре­тических изысканий.
- Иными словами, - повернулась в мою сторону Чекалина, - если бы его убили из-за денег, то эту смерть можно было бы считать закономерной?
- Люди гибнут за металл, - напомнил я ей арию из известной оперы.
Разговор подкатился к финалу. Высокие договаривающиеся стороны обменялись информацией и впали в задумчивость. Самое время было прощаться, что я и сделал, пожелав собеседникам хорошего отдыха.
За время моего отсутствия с "Волгой" ничего трагического не случилось. От­ветственная охрана в лице младшего отпрыска счастливой семьи добросовестно следила, чтобы на мою собственность даже муха не садилась. Я угостил мальчон­ку шоколадкой, которой пренебрегла моя великовозрастная дочь, и поблагодарил за усердие в несении службы.
- А к вам дядя приходил, - сообщил мне малец со смешными конопушками на носу.­ Я сказал, что вы в воде.
- И как этот дядя выглядел?
- Как Рэмбо из фильма.
Информация была исчерпывающей. На Рэмбо из моих знакомых более всего походил Лёшка Кусков. В принципе не было ничего удивительного в том, что он подобно Сычёву в жаркий день выбрался на лоно природы, хотя эта очередная случайность слегка меня насторожила. Мелькнула даже нелестная для Лёшки мысль о слежке за хорошим знакомым. А далее последовал вполне логичный вывод, что Кусков за­мешан в деле Грошева в гораздо большей степени, чем хочет это показать. Не­ужели всё дело в странных бумагах, изъятых мною из тайника на железнодорож­ном вокзале? Ведь и Сычёв выказал к Грошевским бумагам явный интерес. Более того, устами Ирины Сергеевны Чекалиной высказал надежду на полюбовную сделку, когда и овцы, за исключением одной, целы и волки сыты.
Я специально не спешил покидать облюбованное место среди берёзок, чтобы дать возможность заинтересованным лицам себя обнаружить и вступить в контакт. И заинтересованные лица не заставили себя ждать. Сначала промелькнул уже виден­ный мной в охранном офисе дебильный "вольник" с мобильным телефоном, а потом объявился и Лёшка собственной персоной, в белых шортах и тёмных очках. Рэмбо там или не Рэмбо, но десятки, если не сотни, женских глаз смотрели в его сторо­ну, пока он горделиво шествовал по пляжу, расправив плечи и горделиво выпятив грудь, перевитую мышцами. Картинка, а не мужчина. И только опытный глаз вроде моего отметил бы некоторую дряблость живота, позволяющую с уверенностью опре­делить, что бывший классный боец давно уже пренебрегает тренировками.
- Заметил случайно твою машину, - пояснил он мне, протягивая руку. - Впрочем, ныне весь город перебрался к воде - духота страшная.
- Спросить у тебя хотел - Ирина Сергеевна случайно не родственница Ивану Сергеевичу?
- Чекалина, что ли? Нет, дед, отчества, это всего лишь совпадение.
Значит, ещё одна случайность в ряду других. Но тогда тем более странно, что милая дама из прокуратуры оказалась в кампании людей, которые вполне могли быть причастны к убийству, которое ей поручили расследовать.
- Чекалина давняя пассия Кравчука, - пояснил Кусков. - Знакомы они уже несколько лет.
- А ты давно знаешь Чекалину?
- Мой компаньон Вадим Щеглов учился с ней на юридическом факультете. Тот же институт закончили и Кравчук с Грошевым, только лет на пять раньше. Кравчук, как ты знаешь, был небезызвестным в городе адвокатом.
- Кругом сплошные правоведы и правозащитники, а человека всё-таки убили. Ты что-нибудь слышал об угнанной, а потом найденной "Тойоте"?
- Вадим кое-что выяснил у бывших коллег. Машину вроде бы опознал какой-то Фе­дотов. Он и позвонил в милицию.
- Шофёр КамА3а, - кивнул я головой. - Он подъехал к месту происшествия чуть поз­же меня. Как ты думаешь, зачем Сычёву нужны бумаги Грошева?
- Какие бумаги? - фальшиво удивился Кусков.
- Понятия не имею. Он оставил их моему коллеге. Со дня на день я должен их по­лучить. У меня складывается впечатление, Алексей, что Валентин Александрович чего-то или кого-то в последнее время боялся. Вдруг заговорил о смерти, хотя вроде бы ничем не болел, даже присмотрел себе место на кладбище. Для человека, собравшегося жениться, это довольно странный поступок. И, наконец, он отправля­ется в соседний город к мужу своей будущей жены и явно не для того, чтобы навести справки о своей избраннице. Это ты рассказал ему обо мне?
- Не то, чтобы я специально рассказывал, просто он ухаживал за Татьяной, а я знаком и с ней и с тобой. Вы почему-то не оформили развод, а у Валентина Алек­сандровича были серьёзные намерения по поводу брака. Скажу даже больше, он был влюблён в Татьяну. Ревновал. К Кравчуку в том числе. Поскольку сама Тать­яна не делала тайны из всего, что произошло между вами, то мне оставалось толь­ко подтвердить её слова.
- Татьяна не в курсе моих нынешних дел, а ты человек осведомлённый.
- Ты слишком хорошего мнения о своей супруге, дед. Я, между прочим, от неё узнал, что ты оказался под судом. Не то чтобы она злорадствовала по этому поводу, но всех знакомых известила.
Не верить Лёшке у меня в данном случае не было причин. Многие наши знакомые осуждали Татьяну за её, скажем так, недостойное поведение, и ей, наконец, уда­лось представить моралистам доказательства моего тщательно скрываемого от окружающих негодяйства. Самое смешное, а может быть и самое грустное во всей этой истории то, что Кравчука она не любила. А изменила мне только для того, чтобы выказать презрение неудачнику, корчившему из себя крутого, а не деле не способному обеспечить семье достойную жизнь. Нельзя сказать, что мы тогда нищенствовали, но у нас с ней были слишком разные представления об этой са­мой достойной жизни. А время тогда начиналось смутное, вдруг из ничего стали возникать миллионеры, дразня неокрепшие души пристрастием к роскоши и жела­нием сорить деньгами. Мне сорить было нечем. И уже поэтому в глазах своей быв­шей жены я был человеком кругом виноватым.
- Кравчук работает у Сычёва юридическим консультантом?
- Насколько мне известно, он его компаньон.
- Так почему всё-таки Грошев отказался от твоей фирмы?
- Ты что, меня в чём-то подозреваешь?
- Разумеется, подозреваю, - усмехнулся я. - Интересно, как бы ты повёл себя на моём месте? У Грошева возникли серьёзные проблемы и вместо того, чтобы обратиться к тебе или Сычёву, он почему-то пытается заручиться моей поддержкой, и эта попытка стоила ему жизни. Вывод напрашивается довольно любопытный: именно вас с Сычёвым он и боялся. И именно от вас искал у меня защиты.
Кусков не смутился и не отвёл глаз, а смотрел на меня пусть и с недоброй, но всё-таки улыбкой на красиво очерченных губах.
- А ты не преувеличиваешь собственную значимость, Юра. В конце концов, крутых и в нашем городе более чем достаточно. Грошев не был лохом, как ты понимаешь, и вполне мог выкрутиться без твоей помощи.
- У меня есть все основания полагать, что он хотел уладить дело если не полю­бовно, то, во всяком случае, относительно мирным способом. Возможно, он считал, что Алексей Кусков внемлет увещеваниям бывшего тренера, а трусоватый Сеня Кравчук убедит своего компаньона не связываться с отмороженным спортсменом, способным на неадекватные поступки.
- Если так, то он здорово просчитался, - покачал головой Лёшка. - Я не знаю твоих нынешних возможностей, дед, но про Сычёва я могу тебе сказать, что это сильная фигура. Об этом ты можешь и сам судить хотя бы по поведению Чекалиной. Ввязы­ваясь в это дело, ты можешь здорово погореть, Юра, и получить то, чего тебе удалось счастливо избежать год назад.
- Твои слова следует расценивать как угрозу?
- Ни в коей мере. Просто я считаю своим долгом предостеречь тебя от необду­манных действий?
- Иными словами: ты советуешь мне договориться с Сычёвым бумагами убитого Грошева?
- Я предлагаю тебе договориться со мной. Благополучно слинять из города и ни­когда более здесь не появляться.
- Совет дельный, Лёша, но есть одно маленькое "но", я не знаю, сколько стоят эти бумаги и не хотел бы продешевить.
- Не исключено, что они вообще ничего не стоят, - слишком поспешно высказался Кусков.
- Тогда зачем мы ведём этот разговор? Или ты работаешь на клиента?
- Я не могу сейчас назвать тебе сумму, - после продолжительного молчания выда­вил из себя Лёшка.
- Я тебя не тороплю. И обещаю в память о нашей прежней дружбе, перед тем как продать бумаги Сычёву выслушать и взвесить предложения твоего клиента.
Разговор с Кусковым только утвердил меня в подозрении, что эта встреча на пляже не была случайной. Сомнения были только в том, за кем Лёшка следил, за мной или за Сычевым? Я слежки за собой не заметил, но это, разумеется, ни о чём не говорило, ибо в лице Вадима Щеглова я имел дело с профессионалом сыск­ного дела. Смущала меня и чёрная "Тойота". В версию о расправе со случайным свидетелем угона, с которым рассчитались за излишнее любопытство, я не верил. Грошев был слишком озабочен собственными проблемами, чтобы вмешиваться в чу­жие совершенно не касающиеся его дела. Следовательно, смерть его была законо­мерностью, а отнюдь не случайностью. Наверняка за ним следили. Не исключено, что следили за ним сразу с двух сторон. Можно предположить, что одной из этих сто­рон были Влас с Артистом на чёрной «Тойоте», и контрагенты засекли это обстоятельство. Видимо, им поступил приказ о ликвидации Грошева, зашедшего слишком далеко в поисках надёжной "крыши". Они решили убить сразу двух зайцев: от­править на тот свет Валентина Александровича и подставить людей Сычёва. Имен­но поэтому они и угнали машину абсолютно идентичную машине конкурентов. Если бы не преследователи, то Грошев, бросившийся за мной, вполне мог меня настичь по дороге. Не исключено, что он заметил двойную слежку, и бумажка, которую я вынул из его костенеющей руки, мне и предназначалась. Из всего вышеизложенно­го можно было с большой долей вероятности предположить, что люди, убившие Гро­шева, более всего были озабочены тем, чтобы его бумаги не попали в посторонние руки и шли на риск, лишь бы помешать его контактам. Тогда как Сычёву и компании очень хотелось получить эти компрометирующие кого-то бумаги, а в смерти Грошева они не были заинтересованы. Конечно, я мог и ошибаться в сво­их предположениях, но сейчас меня интересовал другой вопрос: на чьей стороне в этой запутанной истории выступает Татьяна? А в том, что она в этом деле не без греха, у меня не было никаких сомнений. Она сделала всё от неё за­висящее, чтобы моя встреча с Грошевым не состоялась. Никакой срочности в моём приезде не было, тем не менее, она настаивала и настаивала в свойствен­ной ей истерической манере. Вывести меня из себя довольно трудно, но эта жен­щина, быть может, единственная на всём белом свете, умеет это делать. Короче говоря, я плюнул на всё и твёрдо пообещал ей приехать в тот же вечер, чтобы разорвать наши отношения на веки вечные и никогда более не встречаться.
Татьяна была дома, и моё появление её не то чтобы огорчило, но всё-таки мне и в этот раз дали понять, что моё присутствие здесь вовсе не обязательно. Во всяком случае, меня не пригласили к столу даже на чашку чая, но я, в общем-то, на чай и не претендовал, поскольку хорошо поужинал в обществе господина Сычё­ва.
- Ты не будешь, надеюсь, возражать, если я поеду с тобой на похороны Валентина Александровича?
- Разумеется, буду, - брови Татьяны взлетели к самому потолку. - Ты думаешь, что городишь, и какие это вызовет пересуды и сплетни. Тебя ведь, кажется, подозре­вают в убийстве Грошева.
- Никто меня ни в чём не подозревает, - резко возразил я. - А уж тебе и вовсе отлично известно, кому была выгодна смерть Валентина Александровича.
- Каким ты был психом, таким и остался, - взвизгнула Татьяна. - Ничего я не знаю, слышишь ты, ничего!
- Тем лучше, - примирительно заметил я. - А что касается похорон Валентина Алек­сандровича, то я считаю своим долгом присутствовать при погребении человека, умершего на моих руках.
- Он тебе что-то передал?
- А какое это имеет значение для просто знакомой, которой он всего лишь делал предложение, но был отвергнут. Я правильно излагаю суть дела?
- Допустим, и что из этого следует?
- Ничего, кроме того, что я имею полное право присутствовать на похоронах Гро­шева.
С минуту Татьяна смотрела на меня с ненавистью, я ждал уже истерики, но ни­чего сверхординарного не случилось. Моя бывшая супруга откинулась на спинку кресла и сказала почти равнодушно:
- Чёрт с тобой. Можешь ехать, куда хочешь.
- Я полагал, что нам приличнее поехать вместе.
- Хорошо, - ответ последовал незамедлительно. - Мы поедем вместе.
Такая её чрезмерная покладистость в финале столь трудно складывающегося разговора меня удивила. С чего бы это Татьяна столь резко изменила отношение к моей скромной персоне и буквально за минуту перешла от крайней неприязни к почти дружескому участию. Мы не виделись с ней почти пять лет, если не считать нескольких мимолётных встреч в стиле "здравствуйте - до свиданья" и коротких телефонных разговоров больше похожих на перебранку, и, надо признать, бывшая моя жена изменилась за это время. Она по-прежнему горделиво носила свою окружённую ореолом волос красивую голову, но стан слегка располнел, бёд­ра оплыли, а главное - победительную стервозность сменила откровенная нервозность. Возможно, я не объективен в отношении жены, но у меня есть оправдание­ - эту женщину я когда-то любил, и разлука с ней не обошлась для меня без послед­ствий. Пять лет назад я её ненавидел, но за минувшие годы слишком много воды утекло, чтобы сохранить на высоком градусе прежний негативный накал чувств. Нельзя сказать, что я жалел её сейчас, но в определённом смысле, безусловно, сочувствовал её нынешнему незавидному положению. Кроме всего прочего она мне нравилась как женщина, и если бы я точно не знал, какая ядовитая начинка пря­чется под притягательной оболочкой, я бы рискнул за ней поухаживать.
- На твоём месте я бы меня соблазнил.
- Я тебя умоляю, Юра, давай без глупостей.
Сказано это было, впрочем, без раздражения, и даже с некоторым оттенком любо­пытства в голосе. По форме это был категорический отказ, по сути же мне выда­валось разрешение на продолжение разговора в прежнем игривом тоне.
- Вокруг тебя сложилась очень непростая ситуация, а потому нужен человек, на которого ты можешь положиться.
- Я что-то не пойму, у тебя ко мне профессиональный интерес или сугубо личный?
Сказано это было не без ехидства, но и не без кокетства. Хотя в глубине боль­ших карих глаз таилась тревога, настороженность и недоверие. Поза, впрочем, была расслабленной и даже, можно сказать, вольной. Если меня ещё не соблазня­ли, то, во всяком случае, намекали, что мои старания могут и не пропасть даром.
- Интерес к у меня к тебе глубоко личный, но я прикрываю его интересом профес­сиональным, дабы сохранить лицо и потешить свою гордость. В конце концов, можно же представить хотя бы ненадолго, что прошлого у нас с тобой не было, и мы встретились только вчера, чтобы через несколько дней расстаться.
- Уточняю вопрос: ты предлагаешь себя на роль охранника или любовника?
- Уточняю ответ: я готов быть и тем и другим.
В глазах Татьяны вспыхнули весёлые искорки:
- У меня нет средств, чтобы содержать охранника.
- Зато у меня есть средства, чтобы содержать любовницу.
- Прямо скажу - негодяйское предложение.
- Зато чрезвычайно выходное для нас обоих: я охраняю твоё тело, а ты этим те­лом со мной расплачиваешься.
- Как всё-таки в последнее время мы низко пали в моральном плане.
- В моральном плане мы провалились аж до каменного века, где женщина именно этим способом покупала защиту мужчины.
В общем, мы договорились, хотя нельзя отрицать и того, что всё случилось в определённом смысле неожиданно и для неё и для меня. Татьяна ушла в ванную, а я тупо пялился в потолок, пытаясь осмыслить, что, в конце концов, произошло и какие наступят последствия. Жалеть я ни о чём не жалел, но хорошо понимал, что в дальнейшем просто не будет. И физическая близость отнюдь не разрешает наших проблем, а возможно их усугубляет. Конечно для меня это дополнительный стимул в защите интересов бывшей жены и настоящей любовницы, но я ведь и без того сделал бы всё, чтобы сохранить покой, не говоря уже о жизни, матери своей дочери. Между прочим, Татьяна, скорее всего, об этом догадывается. И, тем не менее, она пошла на близость, чтобы привязать меня покрепче. Не исключено, что в ней ещё не угасло чувство ко мне, но думаю всё дело в том, что ей действительно требуется защита. И пораскинув мозгами, она пришла к выводу, что я вполне под­ходящая кандидатура на роль охранителя. Возможно другой, более подходящей, под рукой просто не оказалось.
- Я почти жалею, что у нас было неудачное прошлое, - сказала Татьяна, садясь по утру в машину. - Настоящее было впечатляющим.