СТАТЬИ ПО ИСТОРИИ


КНЯЗЬ НИКЛОТ

СТАТЬИ ПО ИСТОРИИistor.jpg"

АРКОНАistor1.jpg

КОН И ЗАКОНistor2.jpg

МИФ О ДРЕВНИХ ГЕРМАНЦАХistor4.jpg

СЛАВЯНСКАЯ ГЕРМАНИЯistor6.jpg

РУСЫ И ЕВРОПАistor11.jpg

КНЯЗЬ НИКЛОТistor12.jpg

МОЛОТ ВЕДЬМistor3.jpg

ЗАГОВОР КОЛДУНОВistor5.jpg

ИГОigo.jpg

ТЕНЬ ПЕРУНАten1.jpg

ЦАРСТВО ХАМАistor13.jpg

РУССКИЕistor14.jpg



Когда Бернард Клервоский стал проповедовать в 1147 г. второй крестовый поход в Палестину, саксонские князья отказались последовать его призыву, ссылаясь на то, что они у себя дома ведут войну против язычников. Тогда возникла мысль облечь в форму крестового похода и борьбу с язычниками-славянами. Бернард Клервоский, который носился с фантастическим планом обращения всех народов в христианство, с жаром ухватился за эту идею и стал её проповедовать со всей силой своего исключительного красноречия. На Франкфуртском сейме 19 марта 1147 г. он обнародовал особое воззвание, в котором приглашал христиан «вооружиться» против язычников-славян, чтобы «или совершенно искоренить их или обратить в христианство». Участникам этого своеобразного крестового похода Бернард обещал такое же «прощение грехов, что и тем, которые направлялись в Иерусалим».
Папа Евгений III в особой булле, обнародованной 11 апреля, подтверждал обращение Бернарда Клервоского, причём в полном согласии с ним предписывал действовать решительно, запрещая «принимать от язычников... деньги и выкупы и дозволять за это коснеть в их неверии». Большую роль в организация крестового похода играли Генрих Лев и Альбрехт Медведь, стремившиеся окончательно поработить силами своеобразных крестоносцев славян за Лабою. К походу примкнули также датчане, терпевшие от славянских набегов, и даже французские (бургундские), чешские и польские феодалы.

Крестоносцы решили двинуться на полабских славян двумя армиями: одна должна была идти с Нижней Лабы против ободритов, другая — из Магдебурга против лютичей. Во главе первой армии стояли Генрих Лев, Конрад, герцог бургундский, архиепископ бременский Адальберт, епископ бременский Дитмар и др. С этой армией должны были соединиться датчане, предводительствуемые обоими своими королями — Свеном и Канутом, которые решили прекратить внутренние усобицы для совместных действий против общих врагов — ободритов . Во главе второй армии из светских князей стояли пфальцграфы Фридрих Саксонский, Герман Рейнский, маркграфы Альбрехт Медведь и Конрад Мейсенский.

Славяне, однако, не пали духом перед лицом страшной опасности и вовсе не собирались покоряться немцам. Главным героем обороны от врагов выступил отважный Никлот, князь ободритов. Никлот родился в 1090 году, а князем стал в 1131. Следовательно к 1147 он уже давно перешагнул пятидесятилетний рубеж и опыта ему было не занимать. Прежде всего Никлот приказал укрепить крепость Добин, отлично понимая, что столицу в данной ситуации ему не удержать. Добин был расположен в болотистой местности у Зверинского озера, что значительно облегчало его оборону. Соседи-лютичи помочь Никлоту не могли, поскольку сами подверглись нападению крестоносцев. Единственными союзниками Никлота были руги-руяне, хозяйничавшие в ту пору на море. Опираясь на союз с воинственными мореходами, Никлот выработал, как показывают дальнейшие события, замечательный план обороны. Целым рядом комбинированных мероприятий на суше и на море он задумал уморить крестоносцев голодом и тем сорвать все их захватнические планы. Первой целью Никлот был разгром предполагаемой ближайшей операционной базы крестоносцев в Вагрии. Внезапным налётом с моря Никлот захватил 29 июня Любек и уничтожил стоявшие в его гавани корабли. В качестве иллюстрации к вышеизложенному я предлагаю читателям отрывок из своего романа:

«Произошло это на исходе дня, когда мирные обыватели потянулись с торга домой, дабы скоротать летнюю ночь под родным кровом. Шевалье де Лаваль задержался у хранилища зерна, принимая от купца Беляя последнюю партию. Городские ворота еще не успели закрыть, и это прискорбное для Любека обстоятельство оказалось спасительным для Герхарда. Счастье еще, что Герхард отправился на пристань верхом. Конский мах оказался шире человеческого шага, и он попал в город раньше, чем туда ворвались закованные в сталь воины. Кнехты, стоящие на воротах, были убиты раньше, чем успели повернуть колесо. Мост, переброшенный через ров даже не дрогнул. Дубовые створки так и остались распахнутыми настежь. Лаваль увидел среди окольчуженных спин волчьи шкуры и невольно содрогнулся от подступившего страха. Он все-таки успел укрыться в цитадели, где остановился на постой предусмотрительный Дитмар. Впрочем, епископ Гевельбергский оказался не только предусмотрительным, но и очень упрямым человеком. Потеряв в одночасье город, он пытался сохранить цитадель, куда было свезено оружие и доспехи, закупленные для похода, и хранились немалые деньги, которые епископ не успел потратить. На стены своего убежища Дитмар поднялся вооруженный не только крестом, но и мечом. Судя по всему, епископ собирался личным примером вдохновить перепуганных внезапным вторжением рыцарей и кнехтов. В Любеке, насколько мог видеть Герхард, шла резня. Руги, видимо, хорошо знали город, поскольку первым делом бросились к казармам, где предавались отдыху сотни пехотинцев. Десятка два рыцарей, успевших сесть на коней, попытались остановить железную лавину, но были размазаны по деревянной мостовой в мгновение ока.
- Вот уж действительно – демоны, - криво усмехнулся Лаваль, кося глазами на мрачного Дитмара.
К удивлению Герхарда, руги легко преодолели неглубокий ров, окружающий цитадель, и без раздумий пошли на приступ ее стен, не имея даже штурмовых лестниц. Зато в руках у них были топоры, которые со свистом вонзились в потемневшие бревна. И по этим топорам, как по ступеням ринулись наверх люди с волчьими шкурами на плечах. В наступивших вечерних сумерках они вполне могли сойти за хищников, устремившихся за добычей. Во всяком случае, перепуганные кнехты густой толпой ринулись вниз с галерей по скрипучим деревянным лестницам. Ни призывы Дитмара, ни ругань Герхарда не смогли их остановить. Лавалю ничего другого не оставалось, как подтолкнуть мешкающего епископа и обнажить меч, дабы встретить опасность лицом к лицу. С большим трудом ему удалось перехватить железный клюв ружского сокола и отвести тем самым удар, не суливший ему ничего кроме смерти. Повторного выпада Лаваль ждать не стал, а просто прыгнул с галереи вниз на головы отступающих кнехтов. К счастью, ему удалось подняться с земли раньше, чем торжествующие руги спустились во двор цитадели. Герхард ринулся к каменным палатам, когда-то служившим домом местному славянскому князю, а ныне ставшими временным прибежищем для епископа Дитмара и его рыцарей. Лавалю пришлось немало потрудится, дабы пробиться сквозь плотную толпу обезумевших кнехтов. Самое обидное, что защитники цитадели числом превосходили нападающих, но Герхард очень скоро убедился, что алеманские пехотинцы не соперники грозным ругам, снаряженным никак не хуже благородных рыцарей. Несчастные кнехты, на многих из которых кроме кожаных гамбезонов ничего не было, просто не могли противостоять затянутым в кольчуги людям. Алеманы падали под ударами длинных мячей словно куклы, в который Господь по рассеянности забыл вдохнуть отвагу, а возможно и жизнь. Несколько раз Герхард чудом избежал смерти, причем метили в него не только чужие, но и свои, которым он по нечаянности переступил дорогу. Безумное побоище, кровавой воронкой крутившееся по двору, грозило захватить Герхарда с весьма печальными последствиями для его тела и души. У самого крыльца шевалье де Лаваль вдруг столкнулся с человеком, показавшимся ему знакомым. Секундное замешательство едва не стоило Герхарду жизни, зато он успел опознать своего врага, только что отправившего в мир иной двух несчастных алеманов и потянувшегося окровавленным мечом к шее благородного шевалье.
- Филипп! - воскликнул Лаваль. – Филипп де Руси будь ты проклят!
Как ни странно, но этот полный ярости вопль спас Герхарда от верной смерти. Капитан антиохийской гвардии замешкался с ударом, и Лаваль успел прыгнуть в приоткрывшуюся дверь. За спиной послышался стук запора и глухие ругательства обманутого врага.
- Уходим, благородные рыцари, - услышал Герхард голос епископа Дитмара. – Да обрушит небо свой гнев на головы подлых язычников.
Тяжелые, окованные железными полосами двери затряслись от ударов. Со второго яруса княжеских палат бежали доблестные рыцари, скользя и падая на окровавленных ступенях лестницы, а следом за ними гнались преследователи с секирами в руках. Руги, используя окна, уже ворвались в каменное здание, где Герхард рассчитывал найти хотя бы временный приют. Не раздумывая он рванулся вслед за епископом, чья сутулая спина маячила впереди. Ругов задержали рыцари, решившие, видимо, дорого продать свои жизни, и их предсмертное упрямство оказалось спасительным для двух десятков человек, поверивших в чутье Дитмара Гевельбергского и не обманувшихся в своих ожиданиях. Шевалье де Лаваль был одним из немногих, кто выскользнул по подземному ходу не только из захваченной ругами цитадели, но и из города, полыхающего за его спиной.» (С. Шведов. «Пилигримы»)

Уничтожив таким образом суда а любекской гавани и предавши пламени город, Никлот послал два отряда всадников, которые прошли всю землю вагров, истребивши и захвативши в плен осевших здесь немецких колонистов.
Итак, первым результатом объявленного на Франкфуртском сейме крестового похода против славян были разгром этими последними цветущего торгового города на Балтийском море и почти полное уничтожение колонистов, с большим трудом собранных для поселения в завоёванной Вагрии из разных областей Германии и Нидерландов.

Неожиданная диверсия Никлота, естественно, вызвала большой переполох среди немцев, и крестоносная армия поспешила вторгнуться в землю славян. Никлот очистил и разорил территорию своего княжества, по которой должны были проходить крестоносцы, и засел с большим запасом провианта в Добине. Немецкие полчища, двинувшиеся против ободритов с Нижней Лабы, по-видимому, уже в июле были под стенами славянской крепости. Сюда же поспешили и датчане, флотилия которых пристала к славянскому побережью в Висмарском заливе, неподалёку от Зверинского озера. Никлоту, засевшему в Добине, оставалось выполнить вторую часть своего искусно задуманного, плана обороны, именно перерезать морские коммуникации крестоносцев и нанести удар по датскому флоту, который доставлял продовольствие осаждающим, так как покинутая жителями область ободритов и опустошённая Вагрия не могли кормить крестоносную армию. Никлот блестяще разрешил поставленную задачу при помощи ругов-руян.

«Филипп насчитал не менее двух сотен галер, в одночасье прихлынувших к чужому берегу. И каждая из них несла на борту не менее пятидесяти человек. Датчане сдержали слово, данное вождям крестового похода, и вошли в Висмарский залив в средине июля. И хотя снаряжением шоненцы и ютландцы уступали алеманским рыцарям, зато превосходили простых кнехтов. А их многочисленность делала предприятие, затеянное воеводами Воистом и Боримиром, смертельно опасным. По прикидкам Филиппа, датчан насчитывалось не менее десяти тысяч человек. Руги уступали им числом более чем в десять раз. Сражаться с датчанами в море было бы безумием, что отлично понимали воеводы, но и уступать им господство на водных путях тоже нельзя. Это Лузарш знал не хуже ругов. Двадцатитысячное войско крестоносцев, сгрудившиеся возле Добина, отчаянно нуждалось в продовольствии, которое негде было взять в разоренной ободритской земле. Зато датский флот мог бы позаботиться о его доставке, что значительно облегчило бы положение воинов Христа и сделало бы бессмысленным сидение князя Никлота на Зверинских болотах. В крайнем случае, крестоносцы могли дождаться зимы, чтобы, воспользовавшись морозами, выкурить ободритов из их временных нор.
- Справятся, - успокоил Филиппа Базиль, кося настороженным глазом на датские суда, густо стоящие в заливе. – Более половины данов уйдут к Добину, и тогда руги скажут свое веское слово.
- А зачем им уходить? – удивился Филипп. – У Генриха Льва и Конрада Бургундского хватает сил и без них.
Базиль засмеялся, скорее, впрочем, зло, чем весело:
- В Добине находится все богатство ободритов. Неужели ты думаешь, что Канут и Свен оставят германцев наедине с сокровищами, а сами будут подвозить им еду. Надо быть воистину наивным человеком, чтобы поверить Генриху Льву, а особенно этой лисе, архиепископу Адальберту Бременскому, который сейчас обхаживает датчан.
Базиль высадил сотню мечников на берег и чего-то явно ждал, пристально вглядываясь в воды залива. Своими замыслами он с Филиппом не делился, а тот не собирался их выпытывать, отлично понимая, как высока сейчас для славян цена любой ошибки. Под рукой у князя Никлота было всего пять тысяч воинов. Больше Добин просто не мог вместить и прокормить. Еще несколько тысяч вооруженных ободритов прятались в окрестных лесах и болотах, но их еще нужно было собрать. Причем большинство из этих людей не являлись воинами. Их снаряжение и оружие оставляло желать много лучшего и на открытом месте ободриты наверняка бы потерпели поражение от хорошо обученного войска, где только конных рыцарей насчитывалось более семи тысяч. Никлоту ничего не оставалось делать, как ждать помощи либо от лютичей, либо от славянских богов.
- Лютичи не придут, - процедил сквозь зубы Базиль. – Альбрехт Медведь уже вывел из Магдебурга армию крестоносцев численностью почти в сорок тысяч рыцарей и кнехтов. Придется нам выкручиваться самим.
Филипп с интересом покосился на Гаста. Базиль, похоже, не отделял себя от ободритов и не собирался покидать их в трудный час. Позиция, что и говорить, благородная, но, по мнению Лузарша, неумная. В конце концов, что могли сделать сто человек, пусть и хорошо обученных, против тысяч крестоносцев, прихлынувших в славянские земли. Алеманы, надо отдать им должное, действовали с размахом. Их объединенные силы достигали чудовищной цифры в семьдесят тысяч человек. Даже на многолюдном Востоке мало кому удавалось собрать такую огромную армию. Во всяком случае, за Иерусалимское королевства и тяготеющие к нему христианские графства Филипп мог ручаться. Двадцать тысяч, ну тридцать, в самом крайнем случае – пятьдесят, но это при мобилизации всех ресурсов и с привлечением местного населения, умеющего носить оружие и ненавидящего мусульман.
Трудно сказать, о чем договорились архиепископ Бременский и датские князья, однако в огромном лагере, раскинувшемся на берегу залива, началось движение. Похоже, Базиль угадал. Значительная часть данов, скорее даже больше половины, снялась с места и двинулась во главе со своими вождями к Зверинскому озеру. Филипп полагал, что Свен и Канут ведут своих людей на соединение с алеманами, но ошибся. Крепость Добин располагалась на берегу озера в окружении болот и подобраться к ней можно было с двух сторон – северной и южной. С южной стороны уже расположились крестоносцы Генриха Льва и Конрада Бургундского, а сторона северная досталась Свену и Кануту. Соединиться датчане и алеманы не могли – с запада им мешало озеро, с востока – непроходимые болота. Судя по всему, крестоносцы не собирались задерживать перед стенами Добина и предпочли штурм долгой осаде. Об этом Базиль заявил князю Никлоту, как только вместе со своими людьми, опережая датчан, добрался до крепости. Разговор между боярином и ободритским вождем происходил на северной стене, откуда открывался великолепный вид на обширную поляну, лишь кое-где поросшую мелколесьем. Отсюда до Висмарского залива было не более восьми верст, которые датчане могли проделать за достаточно короткий срок. На что указал Никлоту Базиль Гаст.
- И что ты предлагаешь, боярин? – нахмурился князь.
- Предлагаю не я, а воеводы Воист и Боримир, - пожал плечами Базиль. – Ровно в полночь руги атакуют суда датчан в заливе, а в это время мы должны напасть на лагерь Свена и Канута, дабы помешать им прийти на помощь своим.
- У меня за спиной всего пять тысяч воинов, датчан под стенами не менее семи тысяч, а они умеют драться, смею тебя уверить, боярин, - зло проговорил Никлот.
- Другого выхода у нас нет, - вздохнул Базиль. – У датчан ладей больше чем у ругов раз в десять. Архиепископ Бременский с их помощью легко сможет наладить снабжение крестоносцев, и тогда алеманы будут сидеть здесь до зимы. Впрочем, я не исключаю, что они уже завтра пойдут на штурм Добина сразу с двух сторон. Ты уверен, князь, что сумеешь отразить их натиск?
Никлот промолчал. Молчали и окружившие его воеводы и старейшины. В сущности все понимали, насколько велик риск, но понимали и другое – это единственно возможный выход из создавшегося положения.
- Готовь людей, - глухо произнес Никлот, оборачиваясь к воеводе Родияру. – Ворота крепости откроешь в полночь.
Филипп мог бы не участвовать в ночной вылазке на датский стан. Никто бы не осудил постороннего человека, уклонившегося от кровавой битвы, но шевалье де Руси были свои виды на Базиля Гаста, и он не хотел ронять себя в глазах его людей. Что касается самого Базиля, то боярин, похоже, не ведал никаких сомнений, и расположился вместе со своими мечниками на самом острие ободритского копья, занесенного над спящим датским станом. Ворота Добина были узки и могли пропустить зараз только четырех человек. Филипп встал рядом с Базилем, имея по левую руку от себя Глеба Гаста. Впереди них расположились четверо ободритов во главе с воеводой Родияром, а за спиной толпились тысячи суровых людей, изготовившихся возможно к последнему в своей жизни броску. До вражеского лагеря, по прикидкам Филиппа, насчитывалось никак не менее трехсот шагов, и преодолеть это немалое расстояние следовало до того, как встревоженные датчане построятся для отпора.
Команды не последовало. Просто распахнулись ворота крепости, и воевода Родияр первым сделал роковой шаг в неизведанное. Ободриты бежали молча, стараясь производить как можно шума и на ходу перестраиваясь в фалангу, способную охватить вражеский стан. Земля загудела от тысяч ног, и этот гул не мог не разбудить датчан, не ждавших, похоже, от своих врагов такой прыти. Тревожные крики в их лагере почти заглушили топот наступающих славян.
- Зарево! – крикнул Базиль, указывая в сторону моря. – Руги жгут датские драккары!
Этот крик подхлестнул наступающих, которые обрушились на чужой стан словно приливная волна во время шторма. Навстречу им ринулись заспанные даны, не потерявшие присутствие духа, несмотря на внезапность нападения ободритов. Какие сигналы подавали их гнусавые рожки, Филипп понять, естественно, не мог, но датчане вняли призыву вождей и стали стремительно покидать лагерь. Похоже, они отступали к лесу, дабы под прикрытием деревьев построиться в фалангу. Однако воеводы ободритов разгадали их план, и, судя по свету факелов, пытались обходным маневром, оттеснить своих врагов к болотам. Впрочем, Лузаршу сейчас было не до затей полководцев, он оказался в самой гуще сражения и безостановочно работал мечом, повергая на землю своих врагов одного за другим. Филипп всегда слыл искусным бойцом, но ему пришлось приложить все свое умение, дабы уцелеть в рукотворном аду. К счастью он был не один. Слева его прикрывал Глеб Гаст, справа – воевода Родияр, орудовавший тяжелой секирой. У благородного Глеба не было щита, он бился двумя мечами – искусство неведомое на Востоке и не слишком распространенное на Севере. Во всяком случае, последователей у Гаста оказалось немного. На глазах потрясенного Филиппа Глеб сокрушил рослого датчанина страшным рубящим ударом в голову и тут же поразил другого в грудь, выбросив левую руку вперед. Филипп перенес вес тела на правую ногу, принял на щит чужую секиру и нанес разящий удар в бок своему противнику с выносом меча из-за спины. На датчанине был панцирь, но удар шевалье пришелся точно между стальных пластин и поверг противника на земь. Глеб, Филипп и Родияр прорубались к роскошному шатру, принадлежащему, надо полагать, одному из датских князей. Во всяком случае, ободритский воевода именно Канута вызывал на бой низким воющим голосом. Трудно сказать, услышал ли конунг этот призыв, но навстречу Родияру ринулась целая толпа разъяренных датчан, готовых разорвать на куски обнаглевшего врага. Судя по двойным кольчугам и отделанным серебром шлемам, это были телохранители датского вождя. Был ли среди них сам Канут, Филипп так и не разобрал. Зато сумел спасти Родияра от верной смерти, рубанув мечом по уже занесенной над его головой руке с булавой. Воевода только сверкнул глазами в сторону шевалье, но, надо полагать, оценил по достоинству чужую расторопность. Какое-то время, показавшееся Лузаршу вечностью, они с трудом отбивались от десятка разъяренных датчан, далеко не последних рубак в этом мире. Филипп юлой закрутился на месте, орудуя не только мечом, но и щитом. Щит он, впрочем, скоро потерял. Обтянутое кожей и скрепленное стальными полосами дерево не выдержало удара датской секиры и разлетелось в щепы. Лузарш выхватил из-за голенища сапога длинный нож, подаренный когда-то Венцелином фон Рюстовым, и поверг своего обидчика на землю колющим ударом в шею. Кажется, кто-то из двоих, либо Глеб Гаст, либо Родияр сумели достать князя Канута. Во всяком случае, среди датчан возникло замешательство. Трое уносили поверженное тело, а остальные пытались прикрыть их отход. Родияр ревел как бык, пытаясь прорваться к раненному конунгу, но врагов вокруг становилось все больше, и свою добычу он, кажется, упустил.
- Канут, я еще доберусь до тебя! – прорвался сквозь шум боя его крик, но ответа с той стороны не последовало. Разбитое датское войско стремительно откатывалось к морю, где горели в заливе их многочисленные суда. Если судить по языкам пламени, старательно лизавшим почерневшее небо, то ругам удался внезапный налет. Захваченный преследованием Филипп не услышал призывного звука рога, и Глебу Гасту пришлось его придержать.
- Отходим, - прокричал он в самое ухо Лузаршу. – Похоже, алеманы пошли на штурм.
Собственно ничем другим германские крестоносцы не могли помочь своим гибнущим союзникам. От поля развернувшейся битвы их отделяло Зверинское озеро, которое можно было пересечь только вплавь. А идти в обход крепости по болотам да еще в ночную пору алеманы не решились. Именно поэтому Генрих Лев и Конрад Бургундский бросили своих рыцарей и кнехтов на стены. Их отчаянная попытка могла бы завершиться успехом, учитывая то обстоятельство, что большинство ободритов сражались с датчанами, но, к несчастью, для врагов, князь Никлот предусмотрел и такой оборот дела, оставив в крепости почти тысячу отборных бойцов. Ободриты сумели отбить первую атаку, а быстрое возвращение в город их товарищей и вовсе сделало бессмысленным этот ночной штурм. Однако вожди крестоносцев, видимо, не сразу поняли, что количество обороняющихся увеличилось в несколько раз, и продолжали гнать несчастных кнехтов на южную стену. Увы, их атака захлебнулась раньше, чем искусные мастера успели установить таран напротив добинских ворот. Неудача крестоносцев могла бы остаться локальной, если бы ободриты не сделали вторую вылазку за сегодняшнюю ночь. Правда, они не стали штурмовать хорошо укрепленный лагерь алеманов, зато сожгли практически все осадные машины, выдвинутые к крепости и перебили несчастных кнехтов, не успевших отойти от Добина. Генрих Лев бросил на помощь пехотинцам рыцарскую конницу, но ободриты не приняли боя и в полном порядке отступили в крепость. Филипп участвовал в обороне стен, но ко второй вылазке, возглавляемой самим Никлотом, он не успел. Впрочем, она была непродолжительной, ободриты вернулись в Добин раньше, чем наступил рассвет.» (С. Шведов. «Пилигримы»)

Несмотря на то что значительная часть датского флота уцелела, всё же на море господствовали руяне. Снабжение стоявшей под Добином армии вследствие этого должно было прекратиться, и ей грозил неминуемый голод. Это охладило воинственный пыл крестоносцев, и они стали подумывать об отступлении. Даны первыми отправились восвояси. Никлот не прекращал производить вылазки из осаждённой крепости, в крестоносном войске стали наблюдаться усталость и даже разложение: оно просто не хотело воевать и жаждало вернуться на родину. При таких условиях князьям ничего не оставалось делать, как заключить с Никлотом мир и последовать примеру датчан.

Главная (южная) армия крестоносцев собралась, как было условлено, в Магдебурге. Обозначая свой путь грабежами, поджогами и убийствами, армия направилась к Дымину — городу лютичей на Пене,— но, не доходя до этого города, разделилась: часть армии направилась к Щетину. Под Дымином крестоносцы неожиданно встретили такое же сопротивление славян, как и под Добином.

«Цитадель города Дымина располагалась на верхушке холма, а жилища простых обитателей словно бы сбегали с этого холма к равнине, очищенной от зарослей то ли самими славянами, то ли Богом, решившим избавить их от больших хлопот. Город был обнесен валом, на котором возвышались стены из массивных бревен и около десятка башен, тоже деревянных, но довольно крепких на вид. Цитадель, выстроенная из камня, угрожающе нависала не только над городом, но и над всей местностью, радующую глаз веселым разнотравьем. Справа от Дымина протекала река, делая крутой изгиб в том самом месте, где стоял город. Слева была открытая местность, лишь местами поросшая березовыми колками и подлеском. Пашни и огороды, судя по всему, располагались за городом. Во всяком случае, земля, по которой двигались к Дымину крестоносцы никогда, похоже, не знала ни плуга, ни семян культурных растений. Надо отдать должное поморянам, построившим свою столицу на полуострове, с трех сторон окруженном водой. Для штурма крестоносцам оставалась только западная сторона, где городские стены были особо высоки. Именно здесь, на обширной поляне, Альбрехт Медведь и Герман Рейнский решили устроить свой стан. Кнехты, потерявшие в лесных дебрях своих товарищей, не скрывали радости по поводу того, что могут обозревать окрестности на много миль вокруг. Правда, возникли проблемы с топливом для костров, за которым приходилось ходить к редколесью едва ли не за полторы тысячи шагов, но подобные мелочи мало кого заботили.
Ночь прошла спокойно, а на рассвете сонные алеманы вдруг увидели чужое войско у себя за спиной. Поморяне выстроились у того самого редколесья, где еще вчера вечером кнехты собирали топливо для костров. Их появление было настолько неожиданным, что Герхард невольно протер глаза. Из-за утреннего тумана очень трудно оказалось определить численность вражеской армии, но, судя по всему, она была немалой, если славяне решили напасть на врага. Странно только, что они не ударили на спящий стан ночью, хотя такая возможность у них имелась.
- Хотел бы я знать, где они прятались весь вчерашний день, - вздохнул огорченный Вальтер. – Неужели за тем дальним холмом?
Крестоносцы поспешно строились на самом краю своего плохо оборудованного лагеря – лицом к врагу, спиной к городу. Последнее обстоятельство очень огорчало Герхарда, опасавшегося внезапной вылазки осажденных. От поля предстоящей битвы до городского рва было всего каких-нибудь две мили, которые можно было преодолеть за очень короткий срок. С большим трудом шевалье де Лавалю удалось выпросить к епископа Дитмара коня. Он сразу почувствовал себя полноценным рыцарем и почти весело подмигнул Вальтеру. Конных крестоносцев под штандартом пфальцграфа Рейнского собралось более трех тысяч. Сила немалая, надо признать. Особенно если учесть, что противостоять им будут пехотинцы. Вожди похода уже разработали план атаки, незамысловатый, по мнению Герхарда, но действенный. Конница под командованием Германа Рейнского должна была обойти поморян с фланга и ударить им в тыл, благо равнинная местность позволяла это сделать. А довершить начатый ими разгром следовало пехоте. Дабы избежать всяческих сюрпризов со стороны города, Альбрехт Медведь решил оставить в лагере пять тысяч кнехтов, готовых отразить натиск любого врага. Предосторожность далеко не лишняя, учитывая коварство славян, уже не раз испытанное на себе крестоносцами.
Тяжеловооруженная конница двинулась с места не спеша. Надо было сохранить утомленных переходом коней для битвы. Острожный Герман Рейнский сделал большой крюк, дабы не подвергать своих людей опасности обстрела со стороны поморянских лучников, уже успевших показать крестоносцам свою меткость. К сожалению, эта неспешность передвижения конницы позволила славянам попятится назад на довольно значительное расстояние, что не могло не огорчать кнехтов уже перешедших в атаку. Им пришлось остановиться, чтобы перевести дух и изготовиться для нового решительного броска. Создавалось впечатление, что поморяне наконец-то осознали численное превосходство своего врага и теперь пытались избежать столкновения. Чего, разумеется, нельзя было допустить. Конница крестоносцев ускорила ход, чтобы помешать растерявшемуся противнику покинуть поле битвы. Топот копыт почти заглушил звуки начинающегося сражения. Насколько мог видеть Герхард, кнехты уже настигли отступающих поморян и навязали им решительный бой. Что значительно облегчило рыцарям выполнение поставленной задачи. Шевалье де Лаваль уже видел спины врагов, на удивление немногочисленных, когда под копытами его коня вдруг разверзлась земля. Точнее, не разверзлась и разъехалась, расползлась словно кисель. Кони крестоносцев стали погружаться в топь раньше, чем их всадники успели заметить опасность.
- Болото! – дико закричал Вальтер, глядя на Герхарда круглыми от ужаса глазами.
Конь Валенсберга уже утонул в грязи по самое брюхо, а сам он никак не мог сползти с седла. Похоже, у него нога застряла в стремени. Герхард даже не пытался спасать своего гнедого, он упрямо полз по расползающейся грязи к тонущему товарищу, с ужасом осознавая, что может не успеть.
- Ногу освободи! – хрипел он Вальтеру, уже потерявшему над собой контроль и барахтающемуся в коварной топи словно в лохани с водой. Каким-то чудом Герхард дотянулся до его волос, но тут же начал тонуть сам. Конь, уже погрузившийся в топь, тянул на дно и своего хозяина, и Лаваля, пытавшегося его спасти. А вокруг хрипели гибнущие животные и вопили люди, пытаясь выбраться из объятий липкой смерти, настигавшей их с пугающей быстротой. Лаваль уже утратил надежду на спасение, когда вдруг почувствовал твердую опору под левой рукой. Кто срубил или сломал эту березу, одиноко возвышающуюся среди топи, он так и не понял, зато для него она оказалась тем мостом, по которому он смог вернуться в этот мир. Он с такой силой рванул Вальтера на себя, что тот заверещал от боли. Видимо, в последний момент Валенсберг успел высвободить ногу из стремени и сейчас медленно выползал из объятий смерти, словно во второй раз рождался на белый свет. А Герхард все тянул и тянул его за собой цепляясь за ствол и ветки, отчаянно расталкивая грязь ногами, пока вдруг не почувствовал, что спасен. На твердую землю он выбрался сам, таща за собой обессилевшего друга. Первое, что он увидел, было мокрое от слез лицо Германа Рейнского. Пфальцграф, чудом не угодивший в болото, оплакивал смерть своих людей. Вокруг него суетились те, кому повезло больше, чем их товарищам. Увы, помочь гибнущим они не могли. Топь поглощала крестоносцев с жадностью монстра, время от времени выбрасывая на поверхность огромные пузыри. За несколько минут Герман Рейнский потерял две трети своих людей, а те, что уцелели, были объяты ужасом почти суеверным. Чужая земля отказалась нести их победе, она разверзлась под копытами их коней, заглотнув в свое ненасытное чрево германскую славу и оставив уцелевшим в назидание только вонь и горечь утраты.» (С. Шведов. «Пилигримы»)

Полная неудача постигла и ту армию, которая направилась для действия против Щетина, главного города Поморья. Когда крестоносцы обложили этот город, осаждённые выставили на городских валах кресты, в знак того, что они христиане, и тогда среди армии произошло замешательство. Всем стало очевидно, что затеянное предприятие стояло в вопиющем противоречии с идеями, провозглашёнными Бернардом Клервоским и папой, и рядовые крестоносцы поняли, что они одурачены князьями, которые их руками не у язычников, а у христиан хотят захватить новые земли и новые доходы. Тем временем из осаждённого Щетина явилось в лагерь крестоносцев посольство, во главе которого стоял сам епископ поморский. Бывшие в войске епископы поспешили заключить мир с князем Поморья Ратибором и снять осаду города.

Таким образом, широко задуманный крестовый поход против славян повсюду с позором провалился, и у современников на этот счёт не оставалось никаких сомнений: все они почти единодушно отмечают полный неуспех похода немцев за Лабу .

У ободритов, которые после крестового похода сделались, по словам Гельмольда, «хуже прежнего», усилилась власть князя Никлота. Датчане больше всех испытывали на себе последствия неудачного крестового похода, и на них повседневно обрушивалась «славянская ярость» .
Из сообщений Гельмольда далее видно, что Никлот подчинил своей власти не только ободритов, но и соседние племена лютичей —хижан и черезпенян. Опять-таки, когда и как это произошло, неизвестно. Нет сомнения, что уже крестовый поход должен был вызвать сплочение приморских лютичей с ободритами. Возможно, что вскоре после похода это сплочение было оформлено подчинением всех полабских славян от границ Вагрии до Одры главному вождю в борьбе с немецкой агрессией — Никлоту, которому, таким образом, удалось восстановить старое государство ободритов в его прежних границах (за вычетом Вагрии и Полабии, захваченных немцами). Но, как и раньше, это объединение, вызванное временными обстоятельствами, было нетвёрдым, и через некоторое время хижане с черезпенянами отказались подчиняться Никлоту и платить установленные дани ему и немцам . Увы, Никлот не сумел договориться с родственными славянскими племенами, чтобы своими силами разрешить внутренние славянские споры, и не нашёл ничего лучшего, как призвать против непокорных лютичей немцев. Очень показательно сообщение Гельмольда о том, что после похода на лютичей Никлот теснее сблизился с немцами. Это была роковая политическая ошибка, которая в значительной мере свела на нет результаты успешной обороны от крестоносцев и означала полное крушение попытки объединения северных полабских племён в самостоятельное славянское государство.
Вовлечение немцев во внутренние распри славянских племен привело, конечно, к еще большему отчуждению лютичей от ободритского князя, и хотя он «упивался победою», но эта победа, в сущности, знаменовала собой крушение его деятельности как борца за славянскую свободу и независимость. В действительности Никлот не объединил, а еще более разделил силы полабских славян, и это произошло в то время, когда на них надвигалась новая волна немецкой агрессии. И хотя в борьбе с этой агрессией Никлот еще раз показал свое геройство, защищая славянство, однако он не мог противопоставить сплочённой силе немецких разбойников равную силу объединенных славян и погиб в неравной борьбе (1160 г), а вместе с ним окончательно погибла и идея славянской независимости за Лабой.





МОСКОВСКАЯ РУСЬmoskva01.jpg"

ИВАН IIImoskva001.jpg

СОФЬЯ ПАЛЕОЛОГmoskva02.jpg

СТОЯНИЕ НА УГРЕ moskva03.jpg

ВАСИЛИЙ III moskva04.jpg

ПРАВЛЕНИЕ ЕЛЕНЫ ГЛИНСКОЙmoskva05.jpg

ЮНОСТЬ ИВАНА ГРОЗНОГОmoskva06.jpg

ВЗЯТИЕ КАЗАНИmoskva07.jpg

ВОЙНА В ЛИВОНИИmoskva08.jpg

ОПРИЧНИНАmoskva09.jpg

ОКОНЧАНИЕ ЛИВОНСКОЙ ВОЙНЫmoskva010.jpg

ЕРМАКmoskva011.jpg

ЦАРЬ ФЕДОР ИОАНОВИЧmoskva012.jpg

БОРИС ГОДУНОВmoskva013.jpg

ЛЖЕДМИТРИЙ Imoskva014.jpg

ПРАВЛЕНИЕ ВАСИИЯ ШУЙСКОГОmoskva015.jpg

ПОЛЬСКО-ШВЕДСКАЯ ИНТЕРВЕНЦИЯmoskva016.jpg

МИНИН И ПОЖАРСКИЙmoskva017.jpg

ЦАРЬ МИХАИЛ РОМАНОВmoskva018.jpg

ЦАРЬ АЛЕКСЕЙ МИХАЙЛОВИЧmoskva019.jpg