ДЕТЕКТИВЫ

ЦИРЦЕЯ

detektiv.jpg

ПРАВИЛА ИГРЫ В РУССКУЮ РУЛЕТКУ. Часть 1

detektiv1.jpg

ПРАВИЛА ИГРЫ В РУССКУЮ РУЛЕТКУ. Часть 2

detektiv4.jpg

Глава из романа "ШКАТУЛКА ГРУППЕНФЮРЕРА"

detektiv2.jpg

Глава из романа "ВОЗВРАЩЕНИЕ СТРАННИКА"

detektiv3.jpg

ВОЗВРАЩЕНИЕ СТРАННИКА

(глава из романа)

Всеволод Васильев, участник войны в Афганистане, даже не предполагал, что сулит ему поездка в Москву в холодные октябрьские дни девяносто третьего года. Он столкнулся не только с кровавым хаосом настоящего, но и с головой окунулся в прошлое, пройдя по следам своего деда Вадима Васильева дорогами гражданской войны, которая отнюдь не закончилась для ее участников в далеком двадцатом. Эмиграция не стала для них спасением. Европа, не успевшая залечить раны после только что отгремевшей мировой бойни, готова была сорваться в пропасть чудовищного классового противостояния. Весь мир искал панацею от грядущей революции, но лекарство оказалось страшнее болезни…



Россия, год 1918, июль.

В Ярославль Васильев попал случайно. Злодейка судьба, помотав по бесконечным путям-дорогам, выбросила его из теплушки в месте тихом и вроде бы отдаленном от разгорающихся на просторах отечества очагов гражданской войны. Делать ему здесь было абсолютно нечего. Вадим Всеволодович за последние месяцы окончательно утратил как политические ориентиры, так средства к существованию. Не было ни денег, которые, впрочем, ничего уже не стоили, ни ценных вещей, которые можно было обменять на продукты. Оставалось сесть на лавочку в пыльном скверике у забитого народом вокзала и застрелиться, благо в барабане револьвера, мирно лежащего в кармане шинели, оставалось еще два патрона.
В Ярославле Васильеву прежде бывать не доводилось, родственников и знакомых у него здесь не имелось. Зато донимал голод. Вадим Всеволодович переложил револьвер в карман бриджей и снял шинель, которая в это жаркое летнее время использовалась им как одеяло и подстилка. Расставаться со столь ценной вещью, незаменимой в кочевой жизни, было жаль, по сути шинель являлась его единственной собственностью, за исключением разве что френча и револьвера. И эта собственность уже через пять минут перешла в руки расторопного мужичка в обмен на кусок хлеба и шматок сала. Цена оказалась грабительской, но и торговаться особенно не приходилось. Съев хлеб и сало Васильев почувствовал что-то вроде прилива бодрости и оптимизма. Более всего Вадима Всеволодовича удивляло и забавляло то обстоятельство, что он жив и абсолютно здоров. Хотя мог ведь, кажется, заболеть тифом, либо подхватить простуду в продуваемых насквозь теплушках. Но ни болезнь его не брала ни пуля. Два дня назад его пытались ограбить в Рыбинске, что могло показаться смешным, ибо кроме замызганной шинели взять у него было абсолютно нечего. Он потратил на грабителей две пули и очень сокрушался по поводу этой потери. О пополнении боезапаса обнищавшему штабс-капитану оставалось только мечтать.
Насытившийся Васильев равнодушно брел меж торговых рядов, удивляясь тому обстоятельству, что еда в России еще есть. Более того, еды с избытком, если судить по лоснящимся физиономиям окрестных мужиков. А в столицах, по слухам, уже возникло напряжение с продовольствием. По вокзалам и поездам шептались о грядущем голоде и ожесточенно спорили, сколько еще месяцев продержаться у власти большевики. В мае грянул чехословацкий мятеж, в июне белочехи захватили Самару. В Мурманске высадился англо-американский десант. На Кавказе зашевелились турки, понукаемые немцами. Словом, проблемы большевиков множились как снежный ком, что, однако, нисколько не огорчало Вадима Всеволодовича. Хотя и радости он не испытывал. Союзники даром помогать не будут. А потому любой исход нынешней бучи ничего хорошего народу не сулил. Тем не менее, Ярославль жил своей сонной провинциальной жизнью, посыпанной изрядной порцией пыли, которую шустрый ветерок поднимал с разбитых мостовых. Пыльными были не только дома, но и деревья, росшие перед каждым двором. Полюбоваться здесь было чем, но Васильева не тянуло к старине. Он даже знаменитый ярославский кремль не удостоил своим вниманием. Правда, какое-то время он постоял перед двухэтажной гостиницей, мечтая об отдельном номере с кроватью, лучше всего двуспальной. Мысли о пристанище не были праздными, поскольку дело близилось к ночи, а возвращаться на вокзал не хотелось. Выход был один: найти приличную скамейку и провести ночь если не с удобствами, то в поэтическом одиночестве, ибо в последнее время Вадим Всеволодович начал тяготиться человеческим обществом. При переходе улицы Васильев едва не попал под автомобиль, что было более чем смешно, поскольку этот вонючий железный монстр являлся в городе едва ли не единственным представителем своего нарождающегося племени. Увернувшись от самодвижущейся повозки, Васильев столкнулся с молодым человеком в косоворотке, который глянул на одетого в офицерский френч барина без всякого дружелюбия.
- Это кто ж такой? – спросил Вадим Всеволодович, имея в виду не столько автомобиль, едва его не раздавивший, сколько человека, сидевшего на заднем сидении.
- Председатель губисполкома товарищ Нахимсон, - без особой охоты отозвался молодой человек. – А ты что за птица?
- А с кем, собственно, имею честь? – вежливо оскалился Васильев.
- Миронов, депутат Совета от рабочих.
- Выходит, тоже власть, - вздохнул Вадим Всеволодович. – Будем знакомы: приват-доцент Петербургского университета Васильев. Вот мои бумаги.
Бумаги Вадиму Всеволодовичу выправил Кохановский. Никакого подозрения у депутата Миронова они не вызвали. Он только неодобрительно покосился на офицерский френч и спросил:
- В Ярославль по какой надобности приехали?
- Тетка у меня заболела, передала с оказией, чтобы навестил. Да вот незадача, пока я из Питера добирался, тетка преставилась.
- Свободны, - холодно бросил Миронов, поправил посеревший картуз на голове и повернулся к приезжему спиной.
Миронова сопровождали два товарища, вооруженных винтовками. Один из них запомнился Вадиму Всеволодовичу: небольшого роста, крепенький и весь в конопушках. А сам Миронов смотрелся ражим детиной, косая сажень в плечах. И глаза имел пронзительно синие, острые и далеко не глупые. Что же касается товарища Нахимсона, то его Васильев не рассмотрел. Кажется, тот был в пиджачной паре и с бородкой, правда куда менее холеной, чем у Анатолия Васильевича Луначарского, с которым Вадим Всеволодович столкнулся перед домом Кохановского.
Свободную скамейку Васильев все-таки нашел, несмотря на то, что ночь уже окутала плотным покрывалом засыпающий город. Впрочем, покрывало оказалось в дырках и через самую большую из них вывалилась головкой траченного сыра луна, заливая сквер слабым серебристым светом. Поэтическое настроение, охватившее Вадима при виде ночного светила, разлетелось вдребезги после разбойничьего свиста и выстрелов. Стреляли если не в Васильева, то, во всяком случае, в его сторону. Штабс-капитану даже показалось, что пуля взвизгнула где-то рядом. На выстрелы винтовочные дважды огрызнулся револьвер. Причем огрызнулся шагах в тридцати от скамейки, где устроился на ночлег Васильев. Стрелявший из револьвера явно убегал, а преследователи, вооруженные винтовками, пытались остановить его пулей. С четвертого или пятого раза им это удалось. Преследуемый упал в нескольких метрах от Вадима. Раненный был в офицерском френче без погон, и у Васильева на какое-то мгновение возникла иллюзия, что это он сейчас лежит на дорожке сквера, то ли мертвый, то ли потерявший сознание. Переживания по поводу несостоявшегося факта собственной смерти закончились, когда рядом с лежащим на земле человеком возникла небольшая плотно сбитая фигура с винтовкой в руках. Следом подбежал еще один преследователь, худой, узкоплечий и долговязый. Этот явно не отличался хорошим здоровьем, ибо дышал надсадно с хрипами, словно загнанная кляча.
- Вот гад, - произнес он сгибаясь, - еще немного и ушел бы.
- От меня не уйдет, - крепыш передернул затвор и ткнул беглеца дулом винтовки. – Вставай, контра.
Васильева, стоявшего в тени развесистого тополя, крепыш не заметил, зато долговязый на свою беду оказался глазастей.
- А ну выходи! – взвизгнул он, вскидывая кавалерийский карабин.
Васильев выстрелил дважды и оба раза удачно. Крепыш упал сразу, а долговязый немного постоял, словно раздумывал, где бы прилечь поудобнее, а потом рухнул словно дерево, подрубленное под самый корень.
Крепыш был еще жив, когда Васильев над ним склонился. Вадим Всеволодович без труда опознал в нем конопатого юнца, сопровождавшего сегодня днем депутата Миронова.
- Добейте его, - прохрипел человек в офицерском френче.
- Патроны закончились, - усмехнулся Васильев.
- Я тоже все расстрелял. Попробуйте из винтовки.
- Ну его к черту, - отмахнулся Вадим. – Он уже, кажется, помер.
- Тогда помогите мне встать.
Человек в френче был сухощав, невелик ростом, а потому Васильев поднял его с земли без труда. Винтовочная пуля попала беглецу в ногу, так что на какое-то время он свое отходил. А между тем следовало убираться из этого помеченного смертью сквера и как можно скорее.
- Я вас донесу, - сказал Васильев незнакомцу. – Если, конечно, есть куда. Сам я в этот город попал случайно.
- Несите, - прохрипел тот. – Я покажу дорогу.
Раненный незнакомец то ли родился в Ярославле, то ли неоднократно здесь бывал, во всяком случае он прекрасно ориентировался в городе даже ночью. Васильев только покряхтывал, выполняя указания проводника, примостившегося на закорках.
- Если не секрет, с кем имею честь?
- Теперь уже, пожалуй, не до тайн. Поручик Одинцов.
- Поздравляю вас, поручик, вы оседлали старшего по званию. Штабс-капитан Васильев к вашим услугам.
- Извините, господин штабс-капитан, - смущенно засмеялся Одинцов, - но это как раз тот случай, когда небитый битого везет.
В двухъярусном доме на тихой улице, которая, если Вадим правильно расслышал, называлась Мясницкой, поручика Одинцова ждали. Окликнули их уже у самой калитки. И сразу два револьверных ствола уткнулись Васильеву в голову.
- Вы очумели, прапорщик. Своих не узнаете, - раздраженно прошипел над ухом Вадима Одинцов. – Осторожнее, господа, у меня пуля в ляжке.
Поручика сняли со спины Васильева и теперь уже втроем понесли в дом. Народу в особнячке собралось с избытком. По обилию людей с офицерской выправкой Вадим Всеволодович без труда определил, что попал в штаб заговорщиков. Нельзя сказать, что его это испугало, но легкое смущение он все-таки почувствовал. Одинцова отправили в соседнюю комнату, а Васильев остался в прихожей среди настороженных его появлением и, если судить по лицам, весьма решительно настроенных незнакомцев. Васильев сел на предложенный стул рядом с керосиновой лампой. Лампа коптила, но собравшимся в тесноватом помещении заговорщикам явно было не до пустяков, они, похоже, пребывали в тревожном ожидании, то и дело посматривая на двери, за которыми скрылся раненный поручик. Минут через двадцать, если судить по ходикам тикающим прямо над головой Вадима, в проеме дверей возник юноша, которого Одинцов назвал прапорщиком, и произнес давно ожидаемые слова:
- Нынешней ночью. Через три часа начинаем.
Дружный вздох облегчения был ответом прапорщику. Присутствующие зашевелились, защелкали портсигарами. Васильева тоже угостили папиросой, и он ее взял, хотя не курил уже несколько месяцев. От дыма запершило в горле, и Васильев откашлялся.
- Господа, я прошу вас разойтись по местам, - это говорил уже рослый человек с коротко стриженными волосами и выправкой кадрового военного, выход которого Вадим прозевал. – Если у кого-то есть вопросы – задавайте.
Вопросов не последовало. Офицеры дружно поднялись и покинули помещение. Коротко стриженный подсел к столу напротив Вадима и пристально глянул тому в глаза.
- Полковник Иванов.
- Я бы назвался штабс-капитаном Васильевым, но боюсь, что вы воспримете мои слова за насмешку.
- С вами не соскучишься, Вадим Всеволодович, - усмехнулся полковник. – Извините, не сразу вас узнал.
С полковником Перхуровым Вадим был знаком, хотя и шапочно. Кажется, они дважды виделись в Петербурге и один раз на фронте, в промозглый осенний день, когда внезапный артналет едва не отправил всю собравшуюся под бревенчатым накатом компанию на тот свет.
- Я тогда проигрывал, - вздохнул Перхуров. – Карта не шла. Артналет стал для меня даром судьбы.
- А я выигрывал, - улыбнулся Васильев. – И чуть ли не первый раз в жизни. Можете представить степень моего разочарования.
- Слава богу живы остались, - подвел итог воспоминаниям Перхуров.
Полковник щелкнул брегетом и бросил взгляд на ходики – сверял время. Похоже, он сильно нервничал. Во всяком случае длинные пальцы лежавшей на столе правой руки отбивали по дереву частую дробь.
- У вас мандат, подписанный Луначарским?
- Подпись и печать настоящие, все остальное липа. Помогли товарищи по университету.
- Следовательно, вы не служите большевикам? – уточнил Перхуров.
- Увы или к счастью – не знаю, что вас более устроит.
- Меня более устроит – к счастью. Вы не хотите поучаствовать в одном деле?
- Вы собираетесь поднять мятеж? – догадался Васильев.
- Вы проницательны, Вадим Всеволодович.
- Знаете, господин полковник, я приехал в ваш город сегодня утром, но у меня уже появилась претензия к товарищу Нахимсону. Его автомобиль едва не задавил меня сегодня, а он даже головы не повернул в мою сторону. Этак они всех приват-доцентов в стране передавят.
- А вы были приват-доцентом?
- Я собирался им стать, но помешала война. Как вы думаете, меня пропустят в Совет по этому мандату?
- Любопытное предложение, - Перхуров пристально посмотрел в глаза собеседнику. – Мне бы не хотелось, чтобы товарищ Нахимсон укатил от нас на своем автомобиле.
До скорого летнего рассвета оставалось часа полтора. От реки пахнуло свежестью. Васильев провел рукой по груди, поправляя чужую одежду. Пиджак никак не хотел садиться на привыкшие к мундиру плечи. В карманах брюк лежало по револьверу с полными барабанами. Пройдя десяток шагов, Вадим вытащил один из них, расстегнул тесноватый пиджак и сунул револьвер за ремень. Прапорщик, назвавшийся Алексеем, шел справа от Васильева. Слева и чуть сзади держался неказистый человек, похожий на мастерового, в круглых очках, сломанная дужка которых была аккуратно перемотана нитками. Звали «мастерового» Семеном, а более Вадим не знал о нем ничего. В руках Семен нес чемоданчик, ничем не примечательный, но довольно увесистый судя по всему. Такие чемоданчики люди простого звания берут с собой, отправляясь в неблизкую поездку.
На пути от Мясницкой до гостиницы, облюбованной днем Васильевым, никто троицу не остановил. А от гостиницы до дома, к которому свернул автомобиль товарища Нахимсона, по прикидкам Вадима, было рукой подать. Здесь, у весьма приличного здания, красоту которого Васильеву помешала рассмотреть сгустившаяся тьма, их все-таки остановил патруль.
- Я от товарища Луначарского к товарищу Нахимсону, - зашелестел бумажками Васильев, ощущая холодок страха в области поясницы.
- А что мне твой мандат, я ни черта в темноте не вижу, - огрызнулся начальник караула, силясь рассмотреть ночных странников.
- Стыдно, товарищ, - выдвинулся на передний план Семен. - Мы приехали по очень важному делу. От комиссара народного просвещения, а вы чините нам препятствия. Проведите нас к свету.
После недолгих препирательств «посланцев Луначарского» все-таки пропустили внутрь. Здесь тоже оказалось темновато, что не помешало Васильеву разглядеть более двух десятков вооруженных людей, лежавших на полу в самых живописных позах. Не исключено, что кто-то предупредил председателя губисполкома о готовящемся мятеже, но скорее всего это была охрана большевистского штаба, готовая в любую минуту пресечь происки контрреволюционеров. Васильева подвели к столу, украшенному горящими свечами, вставленными в дорогой серебряный канделябр, где какой-то человек, явно близорукий, долго щурился на подпись Луначарского и чесал растрепанную шевелюру, силясь, видимо, родить мысль.
- У Нахимсона заседание исполкома. Вы не могли бы подождать? В городе напряженная обстановка.
- К сожалению, мы не располагаем временем, товарищ. Поймите и вы нас, мы в дороге уже несколько суток. Если бы не дело чрезвычайной важности, мы охотно бы дождались рассвета.
Близорукий, видимо, проникся заботами товарищей, прибывших из Москвы, он даже сам вызвался проводить их на второй этаж. Васильев не возражал и спокойно пошел следом за въедливым помощником Нахимсона, освещавшим гостям путь. Здание дома Советов было погружено во тьму, пламя свечи лишь выхватывало у беспросветного мрака ступени лестницы да отбрасывало на стены тревожные тени. Васильев все острее ощущал нереальность, призрачность происходящего. Еще вчера ему и в голову бы не пришло убивать какого-то там Нахимсона, о котором он в сущности ничего не знал, более того никогда не слышал его фамилии. Никакой ненависти к большевикам он не испытывал и, тем не менее, без всяких колебаний присоединился к мятежу, организованному полковником Перхуровым. Надо признать, что поручик Одинцов и полковник Перхуров весьма кстати возникли на жизненном пути Вадима Всеволодовича, ибо, не случись эта встреча, Васильев скорее всего застрелился бы сегодня по утру просто от невозможности жить дальше. Зато теперь у него появилась еще одна цель в жизни – убить Нахимсона. Странная, дурацкая, но все-таки цель.
Провожатый со свечкой остановился перед массивной дверью и собрался было постучать, но Васильев мягко остановил его:
- Позвольте мне.
И прежде чем провожатый успел возразить, Вадим толкнул дверь ногой и буквально ввалился комнату, освещенную керосиновыми лампами. Несколько мгновений он стоял неподвижно, давая глазам привыкнуть к свету, и лишь потом глянул на присутствующих, крайне удивленных его появлением. Если здесь собрался и не весь исполком, то, во всяком случае, значительная его часть – человек десять, не меньше.
- Здравствуйте, товарищ Нахимсон, - громко и четко произнес Васильев. – Я к вам от товарища Луначарского.
Сидевший во главе стола человек с бородкой поднялся, но прежде чем он успел открыть рот для приветствия, Вадим вытащил из-за пояса револьвер и выстрелил председателю губисполкома прямо в лоб. Далее он стрелял уже с обеих рук. Рядом тоже из двух револьверов всаживал пулю за пулей в растерявшихся членов исполкома прапорщик Алексей. На лестнице кто-то дико закричал, видимо опомнился наивный помощник Нахимсона. Крик оборвался раньше, чем Васильев с прапорщиком завершили дело – постарался оставленный на лестнице Семен.
Шум наверху не остался незамеченным. Нижний этаж буквально взорвался воплями, матом и выстрелами. Через открытую дверь было хорошо слышно как нарастает на лестнице топот шагов. Этот топот оборвался чудовищным взрывом, от которого посыпались стекла из окон не только на первом этаже, но и в кабинете Нахимсона. Васильев покачнулся, но на ногах устоял. Стрелять уже было не в кого, да и в револьверах осталось всего по одному патрону.
- Бомбист, однако, этот ваш Семен.
Ворвавшийся через разбитые окна свежий ночной ветерок подхватил бумаги, лежавшие на столе, и разметал их по обширному кабинету. Задул он и керосиновые лампы, освещавшие путь в небытие членам губисполкома. Что Васильев расценил как предзнаменование, правда пока неясно чего. Стоять в полной темноте среди трупов было жутковато и бессмысленно, а потому Вадим первым покинул залитый кровью кабинет.
Лестница оказалась завалена трупами. На первом этаже кричали, то ли от страха, то ли от боли. Васильев окликнул Семена, но ответа не последовало. Прапорщик Алексей споткнулся о тело, лежащее на площадке, и едва не растянулся во весь рост. Снизу кто-то выстрелил на звук, и Васильев невольно пригнулся. Перхуровские повстанцы, которые должны были ворваться в здание сразу же после взрыва, почему-то запаздывали, что ставило штабс-капитана и прапорщика в сложное положение.
- Это Семен, - произнес шепотом Алексей, поднимаясь с пола.
Бомбист, похоже, пострадал от взрыва, а возможно его достали пулей – в любом случае помочь соратникам он уже не мог. За стенами здания усиливалась стрельба. Видимо, охрана дома Советов пришла наконец в себя и навязала повстанцам нешуточный бой. Васильев на ощупь перезарядил оба своих револьвера. Надо было выбираться из ловушки, в которой они неожиданно для себя оказались. До нетерпеливого летнего рассвета оставалось всего ничего. А уж при дневном свете охране не составит труда пристрелить двух шатающихся по зданию субъектов. Кто-то осторожно крался по лестнице, Васильев врага не столько услышал, сколько почувствовал. Револьверный выстрел гулко прозвучал в тишине и эхом отозвался под высокими сводами. Если судить по вскрику – Васильев попал в цель. Снизу ответили дружным винтовочным огнем.
- Бежим, - крикнул Васильев прапорщику и первым ринулся по коридору в левое крыло здания.
Темно было, хоть глаз коли. К тому же впереди их ждала глухая стена, а сзади нарастал шум настигающей погони. Начиналась дикая игра в прятки, в которую отчего-то вздумалось поиграть взрослым, обремененным заботами мужчинам. Васильев нащупал ближайшую дверь, толкнул ее и едва не получил пулю в голову. Зато его выстрел сразил незнакомца наповал. В кабинете горела лампа, а потому Вадим Всеволодович смог заглянуть в лицо своему несостоявшемуся убийце. Лицо ничем не примечательное. А если судить по внешнему виду, то убитый им человек скорее всего был простым рабочим, влезшим на свою беду в кровавую мясорубку.
В закрытую дверь уже ломились. Прапорщик подпер ее шкафом, но эта хилая преграда могла рухнуть в любой момент.
- Уходим через окно, - шепнул Алексею Вадим Всеволодович.
Окно оказалось открытым, а внизу скорее угадывалась, чем виделась земля. Васильев сорвал тяжелую портьеру, привязал ее за ножку дубового стола и не раздумывая скользнул вниз. Приземлился он на удивление удачно. Прапорщику повезло меньше, во всяком случае он глухо выругался, побратавшись с твердью.
В темноте были одинаково опасны и чужие, и свои, а посему Васильев лишь перебежал дорогу и укрылся под большим деревом, перемахнув мимоходом через невысокую ограду. Прапорщик последовал его примеру, хотя и не без труда.
- Что у вас с ногой?
- Ерунда, разбил колено. Легко отделались.
Вадим Всеволодович с Алексеем согласился. Хотя дело еще не закончилось. Стреляли по всему городу. К сожалению, в этом беспорядочном револьверном и винтовочном треске трудно было разобраться, чья берет. В любом случае Васильев в заварушку лезть больше не собирался. Ужин и патроны он отработал, а политические лозунги и платформы его волновали лишь отчасти. Ему вообще казалось, что перхуровский мятеж не более, чем авантюра, хотя не исключено, конечно, что за всем этим стоят серьезные люди, координирующие выступления отдельных групп по всей территории России.
От прапорщика Васильев узнал, что мятеж в Ярославле организовал «Союз защиты Родины и свободы» во главе с Савинковым. О Савинкове Вадим Всеволодович знал только то, что именно этот человек повинен в убийстве великого князя Сергея Александровича, а при временном правительстве известный всей России террорист занимал пост товарища военного министра. Мысль о том, что штабс-капитан Васильев стал в некотором смысле эсеровским боевиком, показалась Вадиму Всеволодовичу забавной, но не более того.
- Только бы в Рыбинске наши не оплошали, - поморщился Алексей, поглаживая поврежденное колено.
- А что у нас в Рыбинске?
- Воинские склады. Оружия и амуниции там хватит на целую армию. Ну и союзники нас поддержат.
- Широко задумано, - одобрительно кивнул Васильев.
Стреляли теперь уже в том самом здании, которое штабс-капитан и прапорщик совсем недавно покинули, из чего можно было сделать вывод, что перхуровцам, а точнее савинковцам удалось сломить сопротивление совдеповцев, и власть в городе практически у них в руках. Наступивший рассвет подтвердил предположения Вадима. Во всяком случае, когда они с прапорщиком решились покинуть убежище и явились в здание губернского Совета, то там их встретил улыбающийся Перхуров.
- А мы уже не чаяли увидеть вас живыми.
- Чудом ушли, - пожал плечами Васильев и оглядел преобразившееся при дневном свете здание.
С прокопченной взрывом лестницы какие-то люди, судя по всему пленные красногвардейцы, убирали покалеченные тела. Зрелище было страшноватым, и Васильеву, вроде бы ко всему привыкшему за годы войны, стало не по себе. Вадим Всеволодович перехватил взгляд одного из пленных, направленных прямо на него, и удивился ненависти, плеснувшей вдруг из ярко синих глаз. Лицо этого рослого сухощавого человека показалось штабс-капитану знакомым и, слегка наморщил лоб, он вспомнил его фамилию:
- Миронов.
- Встречались раньше? – спросил Перхуров.
- Он проверял у меня документы вчера утром.
- Чекист, - пояснил полковник. – Мы его допросим, а потом расстреляем.
- Я хотел бы поучаствовать, - сказал Васильев.
- В допросе?
- Нет, в расстреле. Этот человек видел мои бумаги. Если он останется жив, то могут пострадать помогавшие мне люди.
- Думаю, с большевиками скоро будет покончено.
- Береженого Бог бережет. Я не могу рисковать.
Расстрельную команду возглавил некто Андриевский. Человек с очень приятным интеллигентным лицом, про которого прапорщик Алексей успел шепнуть Вадиму Всеволодовичу, что это «очень большая сволочь». Андриевский выполнял при перхуровском штабе функции начальника контрразведки и лично допрашивал пленных. После разговора с ним лицо у чекиста Миронова изменилось настолько, что Васильев с большим трудом опознал своего нечаянного знакомца. Андриевский настаивал, чтобы Миронова повесили в центре города, но Перхуров в ответ только плечами пожал.
- Не велика птица, а повешенных и без того достаточно. Выведите его за город и расстреляйте к чертовой матери.
Васильев заранее морщился от предстоящего зрелища, но, к сожалению, у него действительно не было выбора. Он не мог допустить, чтобы Миронов остался жив. Речь шла о Кохановском. Одно слово этого пролетария, и профессору придется скверно. Вадим Всеволодович ругал себя последними словами за то, что ввязался в дело, совершенно его не касавшееся. Что ему эсеры, и что ему убитый по случаю Нахимсон!
Пленных гнали чуть ли не через весь город. Васильев шел чуть в стороне, не смешиваясь с конвоем, а на плечах его сияли золотые погоны. Какая-то добрая душа пришила их на его френч, пока он изображал из себя посланца Луначарского. К немалому своему удивлению, Вадим Всеволодович ощутил по этому поводу неловкость. Оказывается, за полгода скитаний по России он уже успел отвыкнуть от символа офицерской чести. Более того он как-будто и офицером перестал себя считать, вполне смирившись с ролью обывателя, гонимого судьбой и революцией по дорогам родной страны. В Ярославле судьбе стало угодно вновь поставить его в строй, но штабс-капитан ни судьбу, ни Бога благодарить пока не спешил, занятый сейчас совсем другими мыслями.
- Простите, а как ваше имя-отчество? – повернулся он к шагающему рядом Андриевскому.
- Михаил Александрович.
Андриевский, как ни странно, погон на френче не носил. Приглядевшись, Вадим без труда определил, что этот человек никогда не служил в армии. Вероятно, числился профессиональным революционером. Может быть, даже бомбистом, как погибший минувшей ночью Семен.
- Я закончил Петербургский университет, если вам это интересно.
- Мне ваше лицо показалось знакомым, - извинился за свою навязчивость Васильев.
- Мы встречались у Ольги Петровны, - вежливо отозвался Михаил Александрович. – Хотя встреча была мимолетной.
Больше Васильев расспрашивать Андриевского не стал. Ольга, это было так давно, что почти уже не интересно. Михаил Александрович ждал, видимо, продолжения разговора, возможно даже расспросов по поводу общей знакомой, но Вадим Всеволодович отмолчался.
- Вадим!
Васильев обернулся на крик, но сразу понял, что окликают не его. Хотя женщину он узнал и оторопел от столь неожиданной и неуместной встречи. На зов Ольги откликнулся Миронов и даже что-то крикнул, полуобернувшись назад. Женщину остановили конвоиры, Вадим Всеволодович хотел было вмешаться, но в последний момент передумал.
- Да, - угрюмо кивнул Андриевский. – Ольга Петровна жена Вадима Миронова.
У Васильева возникло вдруг острое желание, ударить Михаила Александровича по лицу, что конечно же было глупо и абсолютно ничем не мотивировано. Ибо ничего обидного и тем более оскорбительного Андриевский ему не сказал. Откуда этому человеку знать, какую роль играла Ольга в жизни Вадима Васильева.
- Будь ты проклят, подонок!
Кричала Ольга, но ее слова и последовавшая за тем пощечина предназначались вовсе не Васильеву, а Андриевскому. Который перенес этот удар с невозмутимостью стоика. Ольгу оттеснили конвоиры, а колонна пленных ускорила шаги. Кажется, женщина продолжала посылать проклятия в спину ссутулившегося Михаила Александровича, но Вадим уже не разбирал слов.
- Я остановился у них на квартире, - пояснил Андриевский, хотя Васильев ничего у него не спрашивал. – Я ведь женат на двоюродной сестре Ольги Петровны. Получилось очень удачно. Для нас. Но не для Вадима Миронова.
- Оставим этот разговор, - холодно отозвался Вадим Всеволодович.
- Как угодно.
Васильев старался сохранять спокойствие, но внутри у него все холодело и захлебывалось в горечи. Проклятый город! Черт его дернул сойти именно здесь. Все уже было забыто и посыпано толстым слоем пепла. И Ольга тоже хороша. Что она, собственно, нашла в этом своем пролетарии-большевике. Но, видимо, что-то нашла, если бросилась с кулаками на конвоиров. Наверное, Вадиму следовало вмешаться. Возможно, даже сказать ей несколько успокаивающих слов. Очень может быть, он так бы и сделал, если бы она его узнала. Но Ольга даже бровью не повела в его сторону, словно и не было рядом с ней никогда такого человека как Вадим Васильев.
- Вы меня осуждаете? – спросил Андриевский.
- Что? – вздрогнул Вадим. – Нет, не осуждаю. Мне все равно.
Пленных вели к оврагу, во всяком случае, так сказал Васильеву заторопившийся Андриевский. Не то чтобы Вадим был равнодушен к природе, но сейчас она его раздражала. У него возникло острое желание вернуться в город и как можно скорее. Пейзаж впереди выглядел нарисованным, а проселочная дорога, рассекавшая на две неравные части березовый колок непременно должна была закончиться стеной. Недаром же говорят – поставить к стенке. Реальной оказалась только пыль, поднятая сотней босых ног и хрустевшая сейчас у Васильева на зубах. Вадим сплюнул ее с отвращением.
- Здесь рядом, - утешил его Андриевский. – Вон за теми березками.
Васильев не сразу понял, что случилось, но тишина вдруг взорвалась криками, а следом хлопнули несколько выстрелов. Покорная до селе воле конвоиров толпа всколыхнулась, разодрала сдерживающую ее жиденькую цепочку и разлетелась в клочья.
- Стреляйте! – крикнул Андриевский и выхватил револьвер.
Васильев стрелять не стал, просто стоял и смотрел, как пули, выпущенные из винтовок, обрывают жизни бегущих людей. Он насчитал двадцать семь попаданий, но, возможно, убитых оказалось больше. Да и винтовки продолжали стрелять. Вадим обошел заваленную трупами поляну, но Миронова ни среди раненных, ни среди сраженных наповал не обнаружил. Андриевский стоял на краю оврага и ругался сквозь зубы. Его подчиненные продолжали палить по кустам, но больше для очистки совести. На дне оврага темнели неподвижные тела, однако с десяток приговоренных к смерти все-таки ускользнули из-под прицелов.
- Я бы прочесал лесок на том берегу оврага, - сказал Васильев.
- Бесполезно, - прорычал Андриевский, но все же повелительно махнул рукой.
Несмотря на пессимизм Михаила Александровича, расстрельная команда настигла еще троих. Миронова среди них не оказалось. Андриевский был обеспокоен этим обстоятельством куда больше Васильева.
- Повесить его следовало! Повесить!
Васильев пошел вдоль берега ручья, ориентируясь по пятнам крови на траве. Наверное его тоже захватил азарт погони, хотя все очевиднее становилась ее бессмысленность. Если преследуемый Вадимом человек и был ранен, то очень легко, поскольку пока не выказывал признаков усталости. Васильев громко крикнул, призывая на помощь конвоиров, но, к сожалению, никто на его зов не отозвался. У Вадима, незнакомого с местностью, появилась отличная возможность заблудиться, и он уже начал подумывать о прекращении преследования. В конце концов, шансов что раненный беглец окажется не Мироновым было, по меньшей мере, семь против одного. Пока что в пользу Васильева имелось только одно обстоятельство, он все-таки настигал жертву. Это стало заметно по совсем свежим пятнам крови и по треску веток впереди. Вадим вскинул револьвер и выстрелил на звук. Он, кажется, попал, во всяком случае до его ушей долетел стон и шум падения.
Васильев бросился к упавшему и, как вскоре выяснилось, это решение оказалось опрометчивым. «Убитый» воскрес, как только над ним склонился преследователь. Удар босой ноги пришелся по правой руке Вадима, и револьвер выпорхнул из нее шаловливой бабочкой. Миронов, а это был он, физически выглядел посильнее Васильева, правда чекисту мешала рана в плече, видимо не опасная для жизни, но весьма болезненная. Вадим успел откатиться в сторону и выхватить из-за пояса второй револьвер. Миронов, поднявший над головой суковатую палку, остановился. Если бы он взмахнул этой палкой, Васильев, пожалуй, нажал бы на спусковой крючок. Но сейчас стрелять в практически безоружного человека было неловко. К тому же ситуация отдавала дешевой мелодрамой. Покинутый любовник убивает мужа своей бывшей возлюбленной. Публика в слезах.
- Садитесь, - сказал Васильев, опуская револьвер. – Надо поговорить.
Миронов довольно долго смотрел своему противнику в глаза, но потом все-таки неловко опустился на пенек в пяти шагах от лежащего на траве Вадима. Картина почти пейзанская. Не хватало только пастушек и коровок, пасущихся на лугу.
- Я предлагаю вам сделку. Жизнь и свободу дорогого мне человека в обмен на вашу жизнь.
На лице Миронова промелькнуло удивление, но он все-таки сообразил:
- Вы имеете в виду Кохановского? Это ведь он выправил вам бумаги за подписью Луначарского?
- Вы знакомы с Владимиром Ивановичем?
- Знаком. Но что это вам дает? Кроме того, я ведь могу вас обмануть. Вы либо очень наивны, господин штабс-капитан, либо ведете какую-то гнусную игру.
Лицо Миронова исказила гримаса ненависти. Разумеется, ненависть относилась к Вадиму Всеволодовичу, но тот не был огорчен этим обстоятельством. Ему не нужны были ни любовь ни даже симпатия чекиста. Он тоже ненавидел Миронова, но ненависть эта оказалась не того накала, чтобы отправлять оппонента на тот свет.
- Дело не во мне. Дело в Кохановском. Моя жизнь не входит в условия договора.
- Не понимаю, - нахмурился Миронов. – Вам ведь проще убить меня и тем самым замести следы. Вы ведь именно за этим присоединились к расстрельной команде. Так какого черта. Вы ведь не чистоплюй. Убивать вам не привыкать.
- Я солдат, а не палач, - поморщился Васильев. – Лишать вас жизни мне не хочется по двум причинам: во-первых, из-за Ольги Петровны, а во-вторых, мы с вами тезки, оба Вадимы.
- Вы из-за нее приехали в Ярославль? – холодно полюбопытствовал Миронов.
- Нет, это идиотская случайность. А может быть судьба. Словом, я не хотел бы делать ее несчастной.
- Допустим. Но при чем тут имя?
- Вадимир имя жреческое. Знаковое. Вадить – значит очаровывать, околдовывать мир и людей. Я хочу просто узнать, кому из нас больше подходит роль жреца.
- По-моему, вы сумасшедший, - покачал головой Миронов.
- Представьте себе я тоже не считаю ни вас лично, ни ваших товарищей здоровыми. Но что это меняет?
- Ничего, - буркнул Миронов. – Кохановского я не трону. Я не стал бы его трогать и без ваших условий, Вадим Всеволодович. Но я сделаю все что в моих силах, чтобы изловить и уничтожить вас.
- Я знаю, - кивнул Васильев, - а потому не буду желать вам удачи. Тем не менее, я рад, что мы договорились.