КРЕСТОВЫЕ ПОХОДЫ




ОСАДА АКРЫ

Пока в Европе слышались повсюду новые призывы к крестовому походу против Саладина, победителя Тивериады и Иерусалима, войска султана продолжали вторгаться во владения христиан. Жители Тира продолжали упорно сопротивляться мусульманской экспансии. Сопротивление тирцев возглавил Конрад, сын маркиза Монферратского, прибывший в Тир в то время, когда полчища Саладина подошли к его стенам. Конрад принял на себя начальство в городе, расширил рвы, восстановил укрепления, и под его руководством жители поняли, как следовало вести борьбу с сухопутными и морскими силами сарацин.(Читайте статью «Гибель Иерусалимского королевства»)
Отец Конрада, взятый в плен во время Тивериадской битвы, томился в заключении в Дамаске, когда вдруг Саладин велел привести его к себе; он вздумал использовать старого маркиза Монферратского, чтобы обезоружить храброго защитника Тира. Султан обещал Конраду возвратить ему его отца и предоставить ему богатые владения в Сирии, если он откроет для него городские ворота. Вместе с тем он угрожал ему выставить маркиза Монферратского впереди рядов сарацин и таким образом подвергнуть его ударам осажденных. Конрад отвечал, что он считает презренными дары неверных, что жизнь отца для него менее дорога, чем успех христианского дела, и что если варварство сарацин дойдет до того, что они погубят старца, то он станет сыном мученика.
Саладин возобновил осаду; сопротивление тирцев доходило до героизма. Среди волн, у подножия укреплений возникали беспрерывно новые битвы. Везде мусульмане встречали тот же героизм христиан, который столько раз приводил их в трепет. Отчаявшись взять Тир, Саладин отправился осаждать Триполи, который также принудил его отступить.

Гвидо Лузиньян, получив свободу, задумал возвратить себе престол, который был однажды предоставлен ему судьбой. Он явился в Тир, но здесь не захотели признать его королем, и тогда он предпринял осаду Птолемаиды во главе 9000 человек, которых ему удалось собрать под свои знамена.
Город Птолемаида, или Сен-Жан-д'Акра, выстроенный на берегу моря, на окраине большой равнины, был окружен с этой стороны высокими стенами, глубокими рвами и грозными башнями, между которыми замечательна была башня под названием Проклятая. Каменная плотина ограждала гавань и заканчивалась фортом, выстроенным на уединенном утесе, возвышавшемся среди волн.
Осада Птолемаиды, длившаяся два года, началась в конце августа 1189 г. Флот, состоявший из пизанцев, заграждал все входы в крепость со стороны моря. Немногочисленное войско Лузиньяна разместилось в палатках по скату холма Туронского, одного из холмов, пересекающих равнину по соседству с Акрой. Спустя три дня после своего прибытия христиане сделали энергическое нападение на город. По словам летописца, это первое нападение открыло бы вход в крепость, если бы весть о приближении Саладина не распространила панический страх среди осаждающих. Между тем, сюда прибыли 12 000 фризонских и датских воинов и отряд англичан и фламандцев под начальством архиепископа Кентерберийского и Иакова Авенского и подкрепили силы небольшого войска Гвидо Лузиньяна.

Саладин, между тем, также приблизился со своей армией, раскинул свои палатки по Кизанскому холму и окружил ими со всех сторон лагерь христиан. После многих битв, которые не могли поколебать христиан, султан пожелал дать генеральное сражение и назначил его на пятницу - день, который у всех народов, исповедующих магометанскую веру, посвящается молитве; он выбрал этот день и час, чтобы возбудить фанатизм и усиленное рвение мусульманской армии. Во время этого сражения Саладин вытеснил христиан со всех постов, которые они занимали по берегу моря, и пробился за стены крепости. Здесь оставил он самых надежных воинов и возвратился на Кизанский холм.

Ежедневно к Акре приходили новые христианские отряды из западных стран; с прибытием подкреплений из Италии, Франции, Германии и Англии лагерь все более и более увеличивался; глубокие рвы и земляные окопы окружали его и придавали ему вид крепости. Больше 100 000 воинов собралось уже перед Акрой, между тем как могущественные монархи, руководившие крестовым походом, занимались еще только приготовлениями к отъезду.
4 октября христианская армия спустилась с холма и расположилась на равнине в боевом порядке. На многих прелатах были каски и кирасы. Король Гвидо, впереди которого четыре рыцаря несли Евангелие, начальствовал над франками и над иоаннитами. Конрад, прибывший из Тира, чтобы разделять труды христиан, предводительствовал венецианскими, ломбардскими и тирскими воинами. Ландграф Тюрингский шел во главе германцев, пизанцев и англичан, составлявших центр армии. Великий магистр храмовников со своими рыцарями, герцог Гвельдрский со своими ратниками составляли резервный корпус; охранение лагеря было поручено Готфриду Лузиньяну и Иакову Авенскому. При первом столкновении левый фланг мусульманской армии отступил в беспорядке. Лагерь Саладина был взят. Множество сарацин под влиянием страха обратились в бегство по направлению к Тивериаде. Овладев турецким лагерем, христиане бросились грабить палатки, и всякий порядок был нарушен. Тогда сарацины, заметив, что их больше не преследуют, соединились по призыву Саладина, и сражение возобновилось. Изумление и ужас овладели толпой христиан. Разные слухи, распространившиеся под влиянием страха, довершили беспорядок; растерянная толпа не повиновалась более своим вождям. Анри Бриеннского опрокинули с лошади в ту минуту, когда он старался собрать свой рассеявшийся отряд; он ранен, ему угрожает смерть, но крики его не возбуждают сострадания ни в ком, даже в брате его Эрарде Бриеннском; маркиз Тирский, покинутый своими, обязан был своим спасением только великодушной храбрости Гвидо Лузиньяна. Иаков Авенский спасся только благодаря преданности одного молодого воина, который решился предложить своего коня знаменитому вождю. Рыцари-храмовники почти одни сопротивлялись сарацинам; большинство их погибло; начальник их, попавшийся в руки мусульман, был предан смерти в палатке Саладина. В этот день более 200 000 сражающихся было на акрской равнине.

При наступлении зимы мусульманская армия удалилась в Саронские горы, называемые арабами Каруба по причине огромного количества растущих на них рожковых деревьев (caroubiers). Что же касается крестоносцев, то, оставшись на равнине одни, они растянули линии своих войск по всей цепи холмов, окружающих Птолемаиду. Христиане вырыли рвы по скату холмов, на вершинах которых они расположились; они обнесли свои участки высокими стенами, и лагерь их был так сильно укреплен, что даже, как выражается арабский историк, и «птицы с трудом могли бы туда проникнуть». Зимние потоки разлились по равнине. Крестоносцам нечего было опасаться теперь внезапных нападений армии Саладина, и они деятельно продолжали осаду Птолемаиды; гарнизон крепости уже не мог долго поддерживать защиту без помощи мусульманской армии.

С наступлением весны несколько мусульманских князей из Сирии и Месопотамии присоединились к армии Саладина, который спустился с Рожковых гор и в виду христиан перешел через равнину, с распущенными знаменами и при звуках труб и литавр. Тогда началась новые битвы. Зимой три большие перекатные башни пробили стены Акры; во время одного генерального сражения эти башни были сожжены нового рода греческим огнем, изобретателем которого был один дамасский житель; сожжение этих трех башен привело в уныние христианскую армию; ландграф Тюрингский, потеряв надежду на успешный исход дела, возвратился в Европу. Осаждающую армию тревожили беспрерывные нападения неприятеля. Под знаменами обоих вероисповеданий одновременно шла борьба на море и на суше; между европейскими и мусульманскими судами, нагруженными оружием и продовольствием, происходили ожесточенные схватки в Птолемаидской гавани; от победы или поражения зависели поочередно изобилие или голод в городе или в христианском лагере. С другой стороны, берега реки Вила и Туронский, Магамерийский и Кизанский холмы всякий день оглашались громом оружия и шумом битв. Колесница, на которой возвышалась башня, увенчанная крестом и белым флагом, указывала место сбора христиан и предшествовала им в битве. В армии франков оказывалось, однако же, более храбрости, чем дисциплины; жажда военной добычи увлекала их за пределы строя, и вожди их, не пользовавшиеся в их глазах достаточным авторитетом, не в состоянии были удерживать их. Саладин, более уважаемый своими подчиненными, часто пользовался беспорядками и неурядицей, бывшими у крестоносцев, чтобы с выгодой нападать на них и вырывать из их рук победу.

Между тем, на Востоке распространились слухи о скором прибытии армии германского императора. Встревоженный Саладин выслал отряды навстречу такому опасному врагу; несколько мусульманских князей покинули лагерь в Акре, чтобы идти на защиту своих владений, угрожаемых со стороны новых пилигримов с Запада. Крестоносцы, опасаясь, чтобы германцы не подоспели разделить с ними честь победы над Птолемаидой, понуждали своих вождей подать сигнал к битве, тем более что ослабление Саладинова лагеря казалось им благоприятной минутой для нанесения решительного удара. Князья и духовенство старались обуздать их неблагоразумное рвение - напрасные старания! В день праздника св. Иакова посредством возмущения и насилия открываются все выходы из лагеря, и толпы христиан быстро наводняют равнину и пробиваются в лагерь Саладина; пораженные ужасом, мусульмане отступают сначала перед этим бурным нападением, но между тем как христиане увлекаются жаждой грабежа, мусульмане соединяются и настигают внезапно победителей, занятых разграблением палатки Малик-Адила, брата Саладина.
Меч турок является искуплением необузданности и корысти христиан. Вот что замечает по этому поводу арабский хронист:

«Враги Аллаха дерзнули войти в лагерь львов ислама, но они подверглись ужасным последствиям божественного гнева; они пали под ударами мусульманских мечей, как листья падают осенью под ударами бури. Девять рядов мертвецов покрывали равнину, лежащую между холмами и морем; в каждом ряду было по тысяче воинов».

Нападение птолемаидского гарнизона на лагерь крестоносцев довершило бедствия этого дня; палатки христиан были разграблены, множество женщин и детей уведены в неволю мусульманами. Горе христианской армии перешло в мрачное отчаяние, когда до них дошла весть о смерти Фридриха Барбароссы и о бедствиях, вынесенных германской армией. Вожди пилигримов только и думали теперь о возвращении в Европу; но вдруг в гавани Птолемаидской показался флот. Надежды крестоносцев оживились при виде огромного количества высаживающихся на берег французов, англичан, итальянцев под предводительством Генриха, графа Шампаньского.

Саладин, устрашенный прибытием этого подкрепления из Европы, отступил во второй раз на высоты Карубы. Городу пришлось подвергнуться новым нападениям. Тараны колоссальной величины, две громадные башни из дерева, железа, стали и меди, сооружение которых стоило графу Шампаньскому 1500 червонцев, угрожали стенам крепости; несколько раз уже крестоносцы ходили на приступ крепости и почти готовы были водрузить на стенах ее свои победоносные знамена. Осаждаемые, однако же, неутомимо защищая крепость, сожгли боевые машины христиан и, в свою очередь, произвели несколько вылазок, посредством которых они оттеснили крестоносцев и загнали их в лагерь.
Между тем, с моря подоспевала помощь акрскому гарнизону; крестоносцы, чтобы воспрепятствовать сообщениям крепости с морем, решились овладеть Мушиной башней, господствовавшей над Птолемаидским портом. Экспедиция против этого укрепления, под начальством герцога Австрийского, не имела успеха; в гавань была пущена подожженная барка, наполненная горючими веществами, для того чтобы поджечь мусульманские суда, но внезапно переменившийся ветер направил пылающую барку к деревянной башне, поставленной на корабле герцога Австрийского, и пламя охватило башню и христианский корабль. В то время как герцог Австрийский старался овладеть Мушиной башней, а армия крестоносцев совершала бесполезное нападение на город, отряды Саладина, пользуясь этим, нахлынули на лагерь осаждающих, и те должны были поспешно возвратиться, чтобы защитить свои палатки от пожара и разграбления.
В это время прибыл сюда Фридрих герцог Швабский с жалкими остатками германской армии. Он пожелал ознаменовать свое прибытие битвой, которая не привела ни к чему, кроме бесплодных подвигов. В христианской армии начали чувствовать голод. Конные воины, побуждаемые голодом, убивали своих лошадей; внутренности лошади или вьючного скота продавались за 10 золотых су. Владетельные князья, бароны, привыкшие к роскошной жизни, с жадностью разыскивали растения и коренья, чтобы утолить ими свой голод. Доведенные голодом до отчаяния, многие христианские воины перешли под знамя ислама.

В скором времени появились заразные болезни от трупов, разбросанных по равнине. В христианском лагере под стенами Акры возобновились мрачные сцены смерти и похорон, бывшие во время осады Антиохии, зимой 1097 г. Чума поразила знаменитых вождей, избежавших роковых случайностей войны. Герцог Швабский умер вследствие лишений и болезни. В довершение бедствий возникли распри из-за наследования оставшегося вакантным иерусалимского престола. Сибилла, жена Ги Лузиньяна, и двое детей ее умерли; Изабелла, вторая дочь короля Амори и сестра королевы Сибиллы, осталась наследницей иерусалимской короны. Гвидо Лузиньян также предъявлял на нее свои права; но этот принц, не умевший защитить Иерусалима, почти не имел приверженцев. Конрад маркиз Тирский, прославившийся своей храбростью, также питал честолюбивые замыслы царствовать над Палестиной; женатый на сестре Исаака Ангела, императора Константинопольского, он задумал жениться на Изабелле, бывшей уже замужем за Гумфридом Торонским. Лесть, дары, обещания - все было пущено в ход со стороны маркиза Тирского; наконец, духовный совет разрешил развод принцессы Изабеллы с Гумфридом Торонским, и наследница королевства сделалась супругой Конрада, у которого таким образом оказалось две жены, одна - в Сирии, другая - в Константинополе. Подобный скандал не мог содействовать успокоению враждующих сторон. В конце концов решено было отдать это дело на суд Ричарда и Филиппа, прибытия которых ожидали в скором времени.

В первый весенний день флоты французских и английских крестоносцев отправились в Палестину. Филипп-Август был принят как ангел Божий в христианском лагере под Акрой. Французы расположились лагерем на расстоянии выстрела от неприятельских укреплений; они сделали такие приготовления к приступу, что, как говорят, могли бы овладеть городом; но осторожный Филипп пожелал, чтобы Ричард присутствовал при этой первой победе. Это великодушие было невыгодно в том отношении, что предоставило осажденным время получить подкрепление. (Читайте статью «Третий крестовый поход»)

По Кипру прошел слух, что французский король собирается штурмовать крепость, не дожидаясь Ричарда. И английский король поспешил оснастить и вывести в море свои корабли. Плавание завершилось успешно и очень скоро Ричард и его спутники увидели осажденную крепость, в которую так стремились попасть. За два года осады Акры, лагерь осаждающих вырос в настоящий город, вполне сопоставимый по своим масштабам с вожделенной Акрой:

«Горы и холмы, склоны и долины покрыты были палатками христиан... Далее виднелись шатры Саладина и его брата и весь лагерь язычников. Все увидел, все заметил король... Когда же близился он к берегу, можно было разглядеть французского короля с его баронами и бесчисленное множество людей, сошедшихся навстречу. Он спустился с корабля. Услышали бы вы тут, как звучали трубы в честь Ричарда, несравненного, как радовался народ его прибытию» (Ричард Девизский).

Узнав о прибытии с Запада двух могущественных государей, Саладин разослал во все стороны послов к мусульманским князьям; во всех мечетях возносились молитвы о даровании победы его армии и имамы призывали народ к восстанию против врагов Мухаммеда. Воодушевляемые речами праповедников ислама, мусульмане со всех сторон Азии стекались в лагерь Саладина.

Со времени ссоры в Мессине отношения между Филиппом и Ричардом приняли характер раздражительной зависти; хотя частые разногласия между ними и кончались заверениями в дружбе, но эти заверения скоро забывались. Филиппу-Августу досадно было выслушивать восхваления Ричарду за покорение им острова Кипр; армия английского короля была многочисленнее армии короля Французского. Ричард, истощивший все средства своего государства перед отправлением в поход, был теперь, по прибытии в Акру, богаче Филиппа; союз между этими людьми ни в каком случае не мог быть вполне искренним, в особенности же если принять в соображение пылкий нрав Ричарда; притом, герой с львиным сердцем сознавал свои достоинства и был не такой человек, чтобы смиренно переносить положение вассала, в котором он находился. Если Филипп платил по три бизанта своим воинам, то Ричард велел возвестить по войску, что всякий воин, из какой бы он ни был земли, получит от него, если захочет к нему наняться, четыре золотых бизанта... Не только множество средних и малых людей, но и более ответственные воины, например прислуга боевых машин Филиппа-Августа и даже ближайшие его вассалы Анри, граф Шампанский (племянник как Филиппа, так и Ричарда), бросали Филиппа и переходили на службу к Ричарду. Такие поводы к соперничеству между французами и англичанами повредили успешному ходу осадных работ и замедлили взятие Птолемаиды.
Филипп-Август, обязанный принять решение по поводу споров о короне иерусалимской, объявил себя сторонником Конрада; этого было достаточно, чтобы Ричард принял сторону Гвидо Лузиньяна. Христианская армия распалась на две части; в одной были французы, германцы, храмовники, генуэзцы; другая состояла из англичан, пизанцев и иоаннитов. Так успешно начавшаяся июньская кампания была подорвана проявлением двух недугов, из которых один был преходящим, а другой - неизлечимым. Первым была вспыхнувшая в лагере эпидемия, от которой стали болеть воины и которая постигла обоих королей. Записанная в хрониках под именем «арнолидии» или «леонардии», эта болезнь более всего напоминает скорбут. Больных жестоко лихорадило, «у них были в дурном состоянии губы и рот», выпадали ногти и волосы и шелушилась вся поверхность кожи. Ряд крестоносцев умерли от этого недуга, и между прочим мужественный граф Фландрский Филипп, - к огорчению войска и к удовольствию Филиппа-Августа, немедленно наложившего руку на его наследство. Первым заболел Ричард, и первый штурм стен, несмотря на его протест, произошел без него. Но в наступивший вслед за тем период подавленности и бездействия в лагере крестоносцев мусульмане оправились, починили разрушенные стены и, готовясь к решительной схватке, в ряде отдельных партизанских нападений на вражеский лагерь частичными грабежами, убийствами и пленом сонных его защитников усиливали растущую в нем панику.
Другою болезнью лагеря, более глубокой и безнадежной, была вражда в нем «французской» и «английской» его половин. Вот что пишет по этому поводу английский хронист конца XII века:

«Во всех тех начинаниях, в каких участвовали короли и их люди, они вместе делали меньше, чем, каждый поодиночке. Французский король и его люди презирали английского короля и его вассалов, и обратно… Короли, как и их войско, раскололись надвое. Когда французский король задумывал нападение на город, это не нравилось английскому королю, а что угодно было последнему, неугодно первому. Раскол был так велик, что почти доходил до открытых схваток» (Роджер Ховденский) .

Признав безысходность положения, враждующие избрали коллегию третейских судей, по три с каждой стороны, обязуясь подчиняться ее распоряжениям. Она не добилась согласного действия. Максимум соглашения выразился в таком компромиссе, что, когда один штурмовал, другой обязывался защищать лагерь. Во всяком случае, уже после первого, французского штурма, малоудачного вследствие вынужденного болезнью воздержания Ричарда и, вероятно, вынужденного его волею воздержания его людей, Ричард пытался вступить в отдельные переговоры с Саладином и обменялся с ним подарками. Посредником в этих переговорах выступает имеющий вскоре стать поклонником английского короля брат Саладина - Малек-Эль-Адил-Мафаидин.
Хотя Филипп-Август также имел, со своей стороны, сношения с Саладином (пораженным тем же недугом, что и латинские короли), посылая ему в дар драгоценные камни и принимая от него дамасские плоды, но тем не менее он, считавший себя вправе в качестве высшего и независимого главы крестоносного воинства на подобные шаги, видел предательство в тех же актах со стороны своего вассала, тем более что Ричард предпринимал их втайне от него. Недоверие французов к Ричарду, тех по крайней мере, которые не предались ему, возрастало. И когда заболел и Филипп-Август, почва для злой сплетни, будто он хворает, «отравленный врагами», была в значительной мере подготовлена. Она распространялась только очень глухо, пока оба короля официально оставались союзниками, в особенности когда с выздоровлением Филиппа атмосфера вновь стала живее и деятельнее.

Прежде всего монархи покончили с гибельными спорами по поводу иерусалимской короны, порешив, что Гвидо Лузиньян пожизненно сохранит титул короля, а Конрад и его потомство будут по смерти Лузиньяна наследниками Иерусалимского королевства. Явившись снова под стенами города, осаждающие встретили сопротивление, какого не ожидали; мусульмане успели укрепить город в то время, когда христиане заняты были бесплодными спорами. Христиане ежедневно пускали в ход новые средства, чтобы сокрушить стены и проникнуть в крепость. Когда их деревянные башни и тараны были сожжены, они делали подкопы и пробирались подземным ходом до самой основы укреплений. В особенности замечательна была храбрость французов; целью своих нападений они избрали Проклятую башню на восточной стороне города; стены с этой стороны уже начали обрушиваться, и скоро должен был открыться пролом. Встревоженные близкой опасностью и ослабевшие от болезней и голода, воины гарнизона пришли в уныние. Комендант крепости решился просить о капитуляции; он явился к Филиппу-Августу и предложил отдать ему город на тех же условиях, на которых христиане отдали его мусульманам четыре года тому назад, то есть с предоставлением осаждаемым жизни и свободы искать убежища, где они пожелают. Предложенные условия, однако, были отклонены. Не Акра сама по себе важна была для крестоносцев: она была только ключом к королевству, к Иерусалиму и к Кресту Христову, находившемуся в плену у Саладина. В гарнизоне Аккры находился цвет турецкого войска и военного штаба Саладина: множество эмиров, ряд очень знатных воинов и жителей, родственники которых были разбросаны по всей Сирии и Месопотамии, до самого Вавилона. В данном случае вожди похода знали, что делал, не желая продать за Акру, только за Акру, жизнь и свободу осажденных, держа в руках которых, они могли бы потребовать, и потребовали на самом деле, ни больше ни меньше как все то, путь к чему открывала Акра: они требовал Иерусалимское королевство в прежних пределах, возврата всех христианских пленных и всех святынь Иерусалима...

На эти требования, однако, гарнизон ответил отчаянной вылазкой против башни на Казал-Эмбер и разрушением ее части. Крестоносцы стали готовиться к штурму стен (14 июня). Согласно плану Филиппа вокруг города смыкался возводимый крестоносцами вал, на котором устанавливались одна за другой страшные метательные машины, беспрерывно воздвигаемые королями, баронами, орденами. Одна из них сооружена за счет рядовых крестоносцев, призванных к тому проповедью их духовных вождей. Она «получила имя божьей пращи», тогда как машина французского короля называлась «злой соседкой».

«И машина бургундского герцога делала свое дело, и машины тамплиеров сшибли голову не одному турку, как и башня госпитальеров, которая раздавала хорошие щелчки, очень нравившиеся всем». (Роджер Ховденский).

Ричард тоже принял участие в этой осадной войне, выдвинув на вал четыре меньшие машины и соорудив огромную каланчу, укрытую кожей, неуязвимую для турецких ударов и даже «греческого огня». Эти башни метали ночью и днем, бросая громадные камни, которые убивали по дюжине турок. В четверг 2 июля Филипп-Август лично вмешался в обстрел, снимая своими стрелами мусульман с зубцов Акры. Третьего июля осажденные послали ходатаев к Саладину, извещая его, что они не могут больше держаться. Саладин предпринял последнюю отчаянную попытку отвлечь осаждавших, произведя в их лагерь вылазку, мужественно отброшенную воинами Ричарда. Под энергичным штурмом французов открылась огромная брешь в стене, и на ее вершину поднялся со знаменем в руках маршал Обри Клеман... Но лестница, по которой он всходил, не выдержала тяжести напиравших сзади. Он свалился и был втащен турками в город на железном крюке. Так попытка овладеть городом кончилась неудачей. Однако крестоносцы прочно укрепились в окопах, и после некоторых размышлений сам комендант Акры Маштуб отправился к Филиппу предлагать капитуляцию на прежних условиях. Филипп отклонил ее в смысле старого ультиматума, и штурм должен был возобновиться после трехдневного траура по Обри Клеману.

Между тем Ричард, в свою очередь, вел переговоры с Саладином, пытаясь якобы найти основания для соглашения, на самом же деле, как заметили почти все наблюдатели происходящего, чтобы протянуть время и вызвать бездействие до своего окончательного выздоровления. О содержании переговоров нам ничего не известно, но, очевидно, они не привели ни к чему, так как 6 июля Ричард, наконец начавший чувствовать себя лучше, готовился лично повести штурм - угроза, по-видимому, звучавшая столь серьезно для Саладина, что он наконец решился внять убеждениям вождей осажденной Акры и объявить свои окончательные условия. Что сыграло роль в этих предложениях, которые можно считать очень благоприятными для крестоносцев, - отчаянное положение Акры и угрожаемые драгоценные жизни ее гарнизона, по всей вероятности, тревожные слухи о враждебных движениях на востоке, но только Саладин шел на этот раз на огромные уступки. Иерусалим, как и Крест Христов, как и все земли, завоеванные в течение пяти лет до дня пленения иерусалимского короля, передавались христианам. Зато эти последние должны были заключить с ним двухлетний союз против его врагов за Евфратом, оставляя также в его руках Аскалон и Керак Монреальский. Эти предложения были отвергнуты обоими королями, и 7 июля штурм возобновился.

Тем не менее, пока Ричард входил во вкус атаки, разгораясь мечтами о новых подвигах и завоеваниях (сам он, правда, не в силах был как следует стоять на ногах и обстреливал сарацин с носилок, на которых лежал, завернутый в шелковое одеяло), Конрад Монферратский с полного одобрения Филиппа и без ведома Ричарда, стоя на ночной страже в ночь на 11 июля, успел столковаться с эмирами об условиях капитуляции и затем заключил с ними перемирие. Получилось полное трагикомических противоречий положение. Маштуб и Каракуш, не видя возможности ни сговориться с Саладином, ни выдерживать далее штурм, ни взять на себя ответственность за жизнь засевших в Аккре знатных турок, решились капитулировать на свой риск. Конрад и Филипп заключали с ними перемирие, не сговорившись с Ричардом, а последний, ничего не желая знать о нем, штурмовал город... Филипп в ярости почти готов был напасть на самого Ричарда, не слушавшего его приказаний, пока в дело не вступились другие вожди и не добились соглашения.
А затем начались раздоры по поводу условий капитуляции. Конрад и Филипп готовы были уступить населению не только жизнь, но и право уйти со всем имуществом. Ричард, как говорят о нем его недоброжелатели, был не согласен вступать «в пустой город», так как Мессина и Кипр приучили его к богатой добыче. Наконец 12 июля соглашение было достигнуто. Аккра передавалась крестоносцам со всем находящимся там золотом, серебром, оружием, судами, запасами и христианскими пленниками. Вопреки воле Саладина эмиры обязывались выдать Крест Христов, 1500 христианских пленных и 200 тысяч бизантов. Защитники Акры получали свободу и имущество только, однако, при условии выполнения Саладином в определенный срок этих обязательств. Иначе они оставались на милость победителей, у них в плену. Иерусалим в этом соглашении пока что был обойден молчанием.

Вступление в Аккру совершилось с подобающим торжеством. На башнях ее взвились латинские знамена. Церкви, обращенные в мечети, вновь были освящены. Но с первых моментов недовольство разноплеменных крестоносцев вызвано было поведением обоих королей, которые разделили город и добычу между собою и впускали внутрь только своих верных воинов, не давая доли в завоевании тем, кто задолго до их приезда, долгие месяцы бился под Аккрой. Особенно много горечи вызывал Ричард. Его известное столкновение с Леопольдом, герцогом Австрийским, которого он не любил как имперского князя, как сторонника Конрада и Филиппа, как родственника кипрского императора и чье знамя среди насмешек окружающих он сбросил с занятого герцогом дома, изгоняя его вообще из квартала, где он хотел расположиться, оставило сильный след в памяти как герцога, так и его друзей. Хуже всего, однако, было то, что не прошло и двух недель после вступления в Аккру, как стало известно, что французский король собирается домой, выставляя предлогом нездоровье - объяснение, которому никто не верил.

Король Филипп уходил, а за ним стали собираться его бароны. Тогда Ричард, «который оставался в Сирии на службе богу», потребовал у Филиппа клятвенного, на мощах, обещания, что он не нападет на его землю и не причинит ему вреда, пока он находится в походе. По возвращении же не начнет войны, не предупредив его за сорок дней. И Филипп дал такую клятву, представив поручителем, между прочим, герцога Бургундского.

«Французский король собрался в путь, и я могу сказать, что при отъезде он получил больше проклятий, чем благословений... А Ричард, который не забывал бога, собрал войско... нагрузил метательные снаряды, готовясь в поход. Лето кончалось. Он велел исправить стены Аккры и сам следил за работой. Он хотел вернуть господне наследие и вернул бы, не будь козней его завистников». (Амбруаз)




Назад Вперед