КРЕСТОВЫЕ ПОХОДЫ




ОСАДА ДАМАСКА

Людовик VII, уступая желаниям короля и иерусалимских баронов, поспешил отправиться в Палестину и был принят в священном городе с величайшим восторгом. Около того же времени прибыл в Палестину император Конрад, в качестве простого пилигрима и в сопровождении только нескольких баронов. Оба европейских монарха, встретясь в Иерусалиме, оплакивали бедствия своего похода. (Читайте статью «Второй крестовый поход»)
24 июня 1147 г. в Акре состоялась встреча Людовика VII и Конрада III и их приближенных с регентшей Мелизандой и иерусалимской знатью. На этой встрече отсутствовали — по разным мотивам — сеньоры северо-сирийских государств крестоносцев: Раймунд Антиохийский, Раймунд Триполийский, Жослен Эдесский. Были обсуждены различные планы военных действий. Наконец предводители крестоносцев, оставив мысль о том, что их ближайшая цель — вернуть Эдессу, позабыли про войну с Мосулом и совместно с войском, сформировавшимся в Иерусалимском королевстве, решили осадить сильно укрепленный Дамаск: ведь его захват сулил богатую добычу!

Политическая ошибка была налицо: поскольку ассамблея не считалась даже с самим существованием Нуреддина, ее участники решили напасть на основную цель политики Зенги. Эта грубейшая ошибка была непростительна, так как атабек Дамаска скрупулезно соблюдал заключаемые с франками соглашения, радуясь тому, что может использовать их военную силу, дабы расстроить планы зенгидов — сторонников единства.

В мае 1148 г. христианские отряды соединились в Тивериаде. Они отправились в Панеаде, перешли через Антиливанский хребет и прибыли на Дамасскую равнину. Но тут встретили их препятствия и опасности. Чтобы достигнуть города, который они намеревались осаждать, нужно было перейти через густые сады, перерезанные земляными стенами, разделенными между собой узкими проходами. Неприятель овладел уже всеми этими проходами и выходами; увеселительные домики, рассеянные в садах Дамаска, были заняты мусульманскими воинами, и со всех сторон сада летали стрелы и метательные снаряды. На протяжении всего пути в земляных стенах были проделаны маленькие отверстия, откуда поражали воинов копья мусульман, засевших за стенами; но все эти изгороди были опрокинуты, отовсюду неприятель был выгнан и обращен в бегство или смертельно поражен.
Многочисленный корпус мусульманской конницы подоспел на помощь беглецам; он хотел воспрепятствовать христианам занять берега реки Барради или Баррада, против самых укреплений Дамаска, с западной стороны; но мужество и энергия короля Французского и императора Германского принудили мусульманскую конницу отступить обратно в город. В этой битве Конрад одним взмахом меча перерубил надвое одного гиганта, который вызвал его на борьбу. Крестоносцы могли тогда расположиться свободно по берегам Барради, частью в садах, частью на лугу, называемом ныне Эль-Мержи, а в древних арабских летописях - Мейдан-Альхадар (Зеленая площадь).

Ввиду такой позиции христианского войска Дамаск не мог долее сопротивляться, тем более что с западной стороны город был слабо защищен, и потому торжество франков было обеспечено. Жители страшно встревожились; Коран халифа Османа, выставленный в большой мечети, привлекал унылую толпу, которая последнюю свою надежду возложила на Божье милосердие. Но бедствие, угрожавшее Дамаску, миновало этот город: несогласия, возникшие между христианами, послужили к его спасению. С западной стороны город был почти открыт для крестоносцев, достаточно было самого ничтожного нападения, чтобы захватить крепость; сверх того, осаждающие имели в своем распоряжении реку Барради и сады с созревшими уже в то время плодами. С восточной же стороны тянулось большое бесплодное пространство, без деревьев, без воды, не представляющее никакой поддержки; с этой стороны защищали город толстые стены и высокие башни, и сюда-то неожиданно решили крестоносцы перенести свой лагерь.

Только что они раскинули тут палатки, как в Дамаск прибыло до 20 000 ратников - курдов и туркменов, которым было поручено его защищать. Перенесение лагеря решило участь экспедиции. Христианские князья перессорились из-за обладания городом, который они считали уже завоеванным, и с самого начала потеряли время в роковых препирательствах. Перемещение лагеря было последствием соперничества из-за честолюбивых целей. Пошли слухи о коварстве и измене. А главное — перспектива захвата Дамаска не устраивала наиболее дальновидную часть баронов Иерусалимского королевства. У них на первом плане стояли совсем иные заботы, а не добыча. Нужно было хотя бы удержаться на ранее захваченных палестинских территориях. По мере укрепления позиций сыновей атабека Зенги в борьбе с крестоносцами почва ускользала из-под ног палестинских баронов. Гораздо более желательным для них представлялось улучшение отношений с Дамаском, использование противоречий между его правителями и Зенгидами. Напротив, победа французских и немецких крестоносцев ничего не сулила крестоносным старожилам: Дамаск был обещан графу Тьерри Фландрскому. В результате среди баронов Иерусалимского королевства созрела «измена христианскому делу».

Тот факт, что среди осаждавших отсутствовало единомыслие, не остался тайной для правителей Дамаска. Как рассказывают восточные историки Абу-ль-Фарадж и Михаил Сириец, из города в лагерь осаждавших, к иерусалимскому королю Балдуину III, было направлено секретное посольство: пусть он, Балдуин, не рассчитывает, что ему удастся удержаться в Иерусалиме, — таков был смысл посольских увещеваний, — если «великий Конрад утвердится в Дамаске». Королю предложили 200 тыс. динаров, барону Тивериадскому — 100 тыс. динаров отступного, чтобы они уговорили немецкого государя убраться прочь. В конце июля 1148 г., ничего не добившись, рыцари Креста по настоянию этих баронов, купленных к тому же золотом дамасского визиря Муин ад-Дина Унара (которое, как выяснилось позже, оказалось фальшивым), оставили свою затею. Им пришлось это сделать тем более потому, что Унар, со своей стороны, хотя и не слишком охотно, призвал на помощь силы Мосула. С севера к осажденному городу приближались войска Саиф ад-Дина Мосульского и его брата Hyp ад-Дина из Халеба. Крестоносцы, потеряв многих людей, отступили в пределы Иерусалимского королевства.

Французы и немцы дружно осуждали «вероломство» палестинских баронов. Разница между умственным складом жителей Запада, временно приехавших на Восток, и феодалов, постоянно там живущих, будет с этого дня все возрастать. Все чаще и чаще прибывшие с Запада будут презрительно называть христиан, обосновавшихся в Леванте, «пуленами» (т. е. жеребятами). В тот день, когда этот разрыв дойдет до крайней точки, франкские поселения, предоставленные сами себе, не смогут оказывать сопротивление мусульманскому завоеванию; они исчезнут в атмосфере почти всеобщего безразличия, царящей на христианском Востоке. В начале августа 1148г. крестоносцы, потеряв множество людей и боевого снаряжения, вернулись в Палестину; но самым ужасным была потеря из-за этого несчастного похода престижа: легенда о непобедимости франков канула в Лету!

Одним из любопытнейших обстоятельств этой осады было то, что войсками в Дамаске командовал тогда Аюб, глава династии Аюбидов, и при нем был его сын, молодой Саладин, которому суждено было в будущем нанести такие ужасные удары королевству Иерусалимскому.
Несчастный исход осады Дамаска произвел общее раздражение и уныние; на совете вождей предложена была осада Аскалона, но решение о начале новой войны не было принято. Император Конрад возвратился в Европу. Людовик VII также решился на обратный путь во Францию после еще одного года пребывания в Палестине - уже в качество только благочестивого паломника.

С первого взгляда на этот крестовый поход представляется мало славных подвигов и много больших неудач. Отсутствие дисциплины и распущенность нравов христианской армии способствовали в значительной степени ее неудачам. Эта распущенность нравов происходила в особенности от многочисленности женщин, вмешавшихся в ряды воинов. В этом крестовом походе был целый отряд амазонок, под предводительством военачальника, который отличался более щегольством, чем храбростью, и которого за его вызолоченные сапоги прозвали «дамой с золотыми ножками». Людовик VII принимал все бедствия с покорностью мученика, а на поле битвы был храбрым воином; но кажется, что его можно осудить за излишнюю веру в Провидение, которое не покровительствует тем, кто уклоняется от стези благоразумия и осторожности. Император Конрад был человек недальнего ума и лишился всего по своему неумению и самонадеянности. Эта вторая священная война не представляет ничего ни героического, ни рыцарского; в ней не проявляется ни великих характеров, ни великих страстей первого крестового похода. Бесцветным и печальным вышеизложенным очеркам никак нельзя придать размеров эпопеи.

Возвратившись во Францию, Людовик VII одобрил деятельность аббата Сугерия, который сумел поддержать порядок в государстве и благоразумным и твердым управлением усмирил различные партии; король Французский почтил своего министра титулом «отца отечества». На стороне аббата Сугерия оказалось тогда важное преимущество: он был единственным человеком в Европе, восстававшим против крестового похода. Народ превозносил теперь мудрую предусмотрительность аббата Сен-Денийского и громогласно обвинял Бернара Клервоского, обещавшего победу войскам, исчезнувшим на Востоке.

Второй Крестовый поход не дал никаких практических результатов. Эта плохо организованная и еще хуже проведенная авантюра привела лишь к новым, весьма значительным жертвам и материальным потерям. Огромные средства, собранные ценой жесточайшего нажима на народные массы, оказались растраченными впустую. Поход причинил и прямой политический ущерб центральной власти как во Франции, так и в Германии.. Людовик VII вошел в долги, главным образом тамплиерам, у которых занял крупную сумму на нужды похода. Немалый урон был нанесен позициям, и без того непрочным, королевской власти в Германии.
Второй Крестовый поход, подобно Первому, явственно продемонстрировал отсутствие единства между западными феодальными захватчиками. Религиозные соображения, как это весьма наглядно показали проекты овладения Константинополем, по существу, все более утрачивали свое значение. На ослабление религиозного пыла во время Второго Крестового похода жаловались уже хронисты XII в. Поход не принес лавров католической церкви. Противоречия между государствами Западной Европы, нараставшие из-за их экспансионистских устремлений в Средиземноморье, все решительнее противопоставляли эти государства одно другому. Одновременно усиливались и столкновения с Византией. Универсалистские проекты папства, продолжавшего стремиться к установлению своего всемирного владычества, разбились во время Второго Крестового похода, натолкнувшись на усиление разъединяющих, дезинтеграционных тенденций. Краху предприятия существенно содействовали и несогласия среди предводителей крестоносных ополчений, и их раздоры с баронами Сирии и Палестины.

Второй Крестовый поход, потерпев полную неудачу, подорвал авторитет папства. В высших церковных кругах начали доискиваться виновника провала богоугодного предприятия. Евгений III сваливал всю ответственность на Бернара Клервоского. Тот заявлял, что действовал по повелению папы. Спасая престиж римской церкви, ее высшие иерархи вступили в свару; отовсюду сыпались взаимные попреки и оскорбления. Папа назвал Бернара глупцом. Тогда и Бернар Клервоский взялся за перо. Сочинив трактат «О созерцании», он посвятил целую главу выяснению причин поражения французского и германского воинства, постаравшись при этом выставить в наиболее благоприятном свете собственную роль в судьбах Крестового похода. Виновниками его неудачи были объявлены сами крестоносцы: они не сумели достигнуть целей священной войны, по Бернару, вследствие собственной греховности. Он, Бернар, подобно библейскому Моисею, поведшему избранный Богом народ в землю обетованную, поднял воинов на битву с врагами Бога, но, так же как это случилось некогда с народом Израиля, грехи крестоносцев закрыли им теперь доступ в Святую землю. Разгневанный Господь покарал их, и что же удивляться этому? Отсюда вовсе не следует, утверждал далее автор трактата, будто сами по себе намерения ратников христовых не соответствуют божественным предначертаниям. В принципе Крестовый поход ныне, как и прежде, — в высшей степени богоизволенное дело, он остается таковым и впредь. Неудача свидетельствует лишь о том, что непосредственные исполнители предначертаний всевышнего, недавние воины ополчений Людовика VII и Конрада III, оказались недостойными этого великого поручения Господа Бога, потому они и потерпели поражение.

Спасти авторитет Рима рассуждениями такого рода было уже невозможно. В широких кругах на Западе поднялся ропот и против папы, и против аббата Клервоского, погубивших множество людей. Бернара, который предсказывав благополучный исход предприятия, именовали лжепророком, а Евгения III, положившего почин Крестовому походу и благословившего эту авантюру, — антихристом.
Когда в 1150 г. Бернар Клервоский предпринял еще одну попытку организовать Крестовый поход, то не встретил поддержки даже у папы, хотя кое-кто из французских баронов и высших церковных сановников (в частности, аббат Клюни Петр Достопочтенный) выступил с предложением, чтобы сам Бернар возглавил новую священную войну. По постановлению собора в Шартре (май 1150 г.) Евгений III буллой от 19 июня утвердил аббата Клервоского в звании вождя крестоносцев. Однако дальше разговоров дело не сдвинулось.

Крестовый поход на Восток полностью провалился, и со смертью Бернара Клервоского всякие планы дальнейших предприятий этого рода были надолго похоронены. Единственным косвенным успехом, одержанным участниками похода 1147 г., явился успех в реконкисте на Пиренейском полуострове. Часть крестоносцев, отбывших в мае 1147 г. на кораблях из английского порта Дартмута, — это были фламандцы, фрисландцы, англичане, шотландцы — отвоевала у мавров Лисабон. Сделав остановку в Порто, крестоносцы вняли призыву местного епископа об оказании помощи королю Альфонсу Португальскому, уже три месяца осаждавшему Лисабон. Получив от него согласие на то, что в случае захвата города им будет предоставлена возможность невозбранно его ограбить, воины христовы решили задержаться. 24 сентября 1147 г. они овладели Лисабоном и действительно захватили здесь богатую добычу. Отныне этот город, свыше 400 лет находившийся под властью мавров, вошел в состав Португальского королевства.

Как только опасность второго крестового похода миновала, Нуреддин возобновил нападения. Его двумя ближайшими задачами было окончательно объединить Сирию путем присоединения к ней государства Дамаска и обеспечить стратегическую безопасность государству Алеппо. Не забывая о первой задаче, он направил все силы на выполнение второго пункта своей программы: основными ее жертвами станут христиане, обосновавшиеся на землях Антиохии, и уцелевшие поселенцы Эдессы, жившие на оставшихся клочках графства. Ему также нужно было сделать все возможное, чтобы остановить наступление сельджукского султана Икония, геополитическое положение которого вызывало у последнего желание начать вторжение в Северную Сирию.
Военные операции начались с победы князя Антиохийского, который внезапно напал на лагерь атабека, но последний успел вовремя скрыться. Он собрал все силы и в следующем году (битва при Инабе, 29 июня 1149 г.) одержал блестящую победу, положившую начало благоприятному для всех мусульман периоду:

«Прибыв в место, называемое Инаб, Нур эд-Дин во главе своей армии пошел на врага — и Аллах даровал ему победу! Когда противники встретились лицом к лицу, неверные начали свою знаменитую атаку, а мусульмане с разных сторон разделились на множество отрядов; затем они тоже пошли в атаку, и схватка в поднявшихся клубах пыли стала всеобщей. Верх одержали сабли ислама; затем пыль осела, и вот Аллах — хвала Ему за это и слава! — даровал мусульманам победу над неверными, чьи покрытые пылью тела устлали землю, Бог отвернулся от них в сражении, так что лишь немногие смогли уцелеть. Небольшое число тех, кого на этот раз судьба хранила и кому страх придал крылья, смогли донести весть о поражении... Проклятый князь, их предводитель, был найден распростертым среди стражников и храбрых рыцарей; когда его опознали, ему отрубили голову и принесли ее Нур эд-Дину, щедро наградившему гонца. Этот проклятый человек был одним из храбрейших франков, прославившихся своей отвагой, необыкновенной силой, хитростью и высоким ростом; к тому же всем было известно о его властности, стремительности действий и склонности творить зло». (Ибн аль-Каланиси «История Дамаска»).

Голова князя Раймунда Антиохийского была отправлена халифу. Феодальная верхушка княжества Антиохии была повержена. Не теряя времени, победитель осадил Антиохию, жемчужину Оронта. Поскольку город был слишком хорошо укреплен, то его можно было взять только с помощью измены. Нуреддин вошел в сношения с зажиточными горожанами Антиохии, чтобы подкупить их: он обещал сохранить жизнь жителям, уважительно относиться к религии и не нарушать прав владения имуществом. Латинские горожане желали дождаться прихода подкрепления, с просьбой о котором они обратились в Иерусалим и Триполи: восточные христиане, напуганные участью, постигшей их собратьев из Эдессы, были готовы сдаться. Тем не менее, восторжествовала политика сопротивления, и атабек был вынужден отступить, получив при этом множество подарков и большую денежную дань.

В июле 1149 года сельджуки захватили Апамею. Это поражение вынудило франков покинуть правый берег Оронта: отныне пути сообщения между Алеппо и Дамаском были недоступны разведывательным отрядам и разбойникам христиан. Захват области центрального Оронто пришелся как нельзя кстати, поскольку несколько дней спустя события, произошедшие в Дамаске, потребовали присутствия там повелителя Алеппо: умер Муин ад-Дин Анар, атабек Дамаска.
Нуреддин, собрав по пути основные гарнизоны, подступил к Дамаску, сообщив городу, что он продолжает священную войну, и попросил выслать ему в помощь конницу. Игра велась слишком грубо: Дамаск предупредил Иерусалим и обратился за военной помощью к христианам. Франки, занятые осадой Аскалона, смогли собрать лишь ничтожный отряд. Из своего лагеря, расположенного поблизости от Дамаска, атабек написал раису города:

«Стоя лагерем в этом месте, я не имею ни малейшего намерения ни вести с вами войну, ни осаждать вас. Меня толкнули на эти действия многочисленные жалобы мусульман, жителей Хаурана и кочующих арабов, ибо франки отобрали у крестьян их имущество и разлучили их с женами и детьми, и нет никого, кто бы защитил их. Учитывая ту силу, которой наделил меня Аллах — хвала Ему! — чтобы спасти мусульман и вести с многобожниками священную войну, учитывая то богатство и количество воинов, которые находятся в моем распоряжении, мне было бы непозволительно обойти их вниманием и отказать им в защите, тем паче что мне известно о вашей неспособности защищать и оборонять провинции, так же как и о вашей слабости, что вынудила вас обратиться за помощью в сражении со мной к франкам и отдать им имущество ваших бедных и несчастных подданных, которых вы преступно притесняете. Вот кто не угоден ни Всевышнему, ни мусульманину. Поэтому необходимо, чтобы вы выслали мне в помощь тысячу всадников, которых поведет в бой отважный полководец, чтобы освободить Аскалон и другие места». Вот каков был ответ на это послание: «Меня и тебя отныне разделяет только сабля. Франки придут нам на выручку, чтобы помочь нам защищаться, если ты нападешь или осадишь нас» (Ибн аль-Каланиси. «История Дамаска»).

Получив это послание, атабек решил начать штурм, но его агенты и пропагандисты еще не сумели провести подрывную психологическую работу. Столкнувшись с решимостью городского ополчения оказывать сопротивление, Нуреддин не стал упорствовать, опасаясь бросить тень на свою репутацию набожного человека и предводителя джихада, и ограничился моральным удовлетворением.

Пока правитель Алеппо осаждал Антиохию, Апамею и Дамаск, другие соперники живо интересовались границами между Сирией и Анатолией. Восточные части графства Эдесского были захвачены артукидскими эмирами (принадлежащими к ветви, обосновавшейся в районе Гисн-Кайфы, нынешнего Гаснакейфа), а северные достались сельджукидам Анатолии. Вскоре и те и другие продолжили наступление на территории сирийских владений, т. е. в зависимости от успеха их войск, либо на земли атабека Алеппо, либо князя Антиохийского.
Граф Эдесский, несчастный Жослен II, удалившийся в свой замок Турбессель, отдал завоеванные Артукидами земли и заплатил за отступление сельджукского султана Икония, подарив ему двенадцать полных рыцарских доспехов, принеся большую дань и отпустив на свободу всех мусульманских пленников, находящихся в его власти. Подчинение латинянина Сельджукиду могло означать скорое анатолийское вторжение в Северную Сирию. Правитель Алеппо не мог вытерпеть столь бесцеремонного вмешательства во владение, которое считал своим. Поскольку он не хотел вести войну со своими собратьями по крови и по вере — анатолийскими турками, ему пришлось устранить повод вступления в войну.
Он призвал верховных вождей туркменских племен, живущих в регионе, и приказал им захватить графа Жослена живым или мертвым. Это им удалось, и в апреле 1150 г. граф был брошен в темницу неприступной крепости Алеппо. Его супруга попыталась защитить владение, но эта задача была ей не по силам: с севера нападали анатолийские турки, с востока — Артукиды, а с юга — Нуреддин. Оставалось последнее средство: с согласия всех крупных латинских феодалов Леванта графиня продала еще незанятые крепости Эдессы византийцам. Последние сочли этот момент вполне подходящим, чтобы вновь появиться в Северной Сирии. Христианское население — местные жители и латиняне — не согласилось с этой уступкой и ушло на латинские земли. Начался исход!

«Было весьма печально видеть, как местные христиане забирали с собой женщин, девушек и детей; они покидали свои земли и дома, в которых впервые увидели свет. Эти люди оставляли свою страну, не надеясь вернуться и не зная, куда они отправятся жить. Исход сопровождался великим плачем и стенаниями. Это зрелище было столь тягостно, что у воинов, видевших уход людей, глаза были полны слез» (Гильом Тирский).

Византийские гарнизоны даже не стали пытаться оказывать сопротивление: они исчезли в водовороте турецкого нашествия. Нуреддин воспользовался этим, чтобы передвинуть свою границу к первым форпостам анатолийского плато. Византийский гарнизон Турбесселя, второй столицы бывшего графства Эдесского, сдался в июле 1151 г. Отныне существовало только три латинских крестоносных государства: Антиохия, Триполи и Иерусалим.

Франки частично компенсировали разрушительные последствия падения графства Эдесского, захватив после долгой осады и многочисленных перипетий крепость Аскалон; так исчез последний мусульманский анклав на побережье; от Александретты на севере до Газы на юге все побережье теперь находилось в руках христиан, а граница королевства была отодвинута к Аль-Аришу. Дорога на Египет была открыта, но палестинские феодалы не сразу увидели открывшиеся их амбициям перспективы. Напротив, недальновидная политика толкнула их усилить военное давление на Дамаск. Чтобы избежать присоединения к мусульманам, день ото дня становившегося все неотвратимее, правители Дамаска выполнили требования франков, столь многочисленные и категоричные, что можно было говорить о некоем протекторате Иерусалима над городом.
Для жителей Дамаска наглость франков скоро стала невыносимой, и они начали прислушиваться к аргументам агентов Нуреддина. Последним не надо было искать обвинения: они утверждали, что правители города предавали ислам, отказывались исполнять священный долг джихада и предпочитали Сунне многобожников. Каждый день зенгидская пропаганда давала все новые результаты: большинство представителей религиозной, военной и политической власти стали более или менее открытыми приверженцами власти Нуреддина. В апреле 1154 г. атабек начал наступление. Гарнизон, отошедший далеко от города, оставил его фактически беззащитным:

«На стенах не было ни души: ни солдат, ни горожан, за исключением отряда турок, которым вменялось в обязанность охранять одну башню, число их было весьма незначительно. Один солдат устремился к крепостной стене, на вершине которой стояла женщина — иудейка, бросившая ему веревку; он воспользовался ею, чтобы взобраться наверх, поднялся по стене так, что никто его не заметил, за ним последовали несколько товарищей, которые подняли знамя, водрузили его на стену и принялись кричать: «О, победитель!». Войска Дамаска и жители не оказали сопротивления из-за той симпатии, с которой они относились к Нуреддину, его справедливости и доброму имени. Какой-то воин подбежал к Восточным воротам и разбил замок, так что ворота открылись; солдаты проникли в город и прошли по крупным улицам, так никого и не встретив на своем пути; ворота Фомы также были открыты, впустив войска. Затем в сопровождении свиты в город въехал Нуреддин, его появление сопровождалось ликованием всех — воинов и наемников, одержимых страхом голода и повышения цен, как и опасением, что их будут осаждать неверные франки» (Ибн аль-Каланиси «История Дамаска»).




Назад Вперед