СТАТЬИ ПО ИСТОРИИ



ТЕНЬ ПЕРУНА


СТАТЬИ ПО ИСТОРИИistor.jpg"

АРКОНАistor1.jpg

КОН И ЗАКОНistor2.jpg

МИФ О ДРЕВНИХ ГЕРМАНЦАХistor4.jpg

СЛАВЯНСКАЯ ГЕРМАНИЯistor6.jpg

РУСЫ И ЕВРОПАistor11.jpg

КНЯЗЬ НИКЛОТistor12.jpg

МОЛОТ ВЕДЬМistor3.jpg

ЗАГОВОР КОЛДУНОВistor5.jpg

ИГОigo.jpg

ТЕНЬ ПЕРУНАten1.jpg

ЦАРСТВО ХАМАistor13.jpg

РУССКИЕistor14.jpg



Мировоззрение, пришедшее на Русь вместе с христианской религией, утверждалось хоть и не без проблем, но все-таки менее болезненно, чем новые стереотипы поведения, вытекающие из новой системы ценностей. Ибо прошли не менее пятисот лет, прежде чем водрузивший на голову царский венец Иван Грозный мог заявить с полным правом – один Бог, один царь, один народ. И отозвались эти его слова по всей Руси большой кровью и великой смутой. Нет, не языческие боги восстали на царя, это сделали бояре. Аристократические роды, корнями уходящие в глубь веков, в последний раз напомнили о себе, чтобы сойти с политической арены уже навсегда. А им на смену пришёл слой людей, готовых служить царю, как наместнику Бога на земле. Идиллия будет длиться долго, триста лет. А потом все рухнет, рухнет в одночасье, и не останется на Руси места ни Богу, ни монарху. По иронии судьбы и истории, человека изгнавшего Бога и царя будут звать Владимиром. И ещё забавнее то, что по отчеству он окажется Ильичом. Не было в России правителя, которого величали бы только по отчеству, а вот Ульянова-Ленина величали. И любовь народная была, та самая любовь, которая заставляла ходоков протопать сотни вёрст по грязи, чтобы своими глазами взглянуть и убедиться – тот или не тот?

Наблюдательные люди давно говорили, что русский земледелец не столько верующий, сколько суеверный. В этих словах была своя правда. Только природа этих суеверий была скрыта за дымкой убежавших, казалось бы, безвозвратно веков. Но правы оказались те, кто утверждал – ничто на этой земле не пропадает бесследно. Много проще было сбросить славянских богов с киевского холма, чем разорвать сотканную вокруг них паутину суеверий. Ибо в тех суевериях была жизнь длинною в тысячелетия. Те, кто ныне считает славянских богов лишь бледной тенью греческих, жестоко ошибается на их счёт. Славянская языческая вера была совершенной в своём роде, иначе она не продержалась бы столько лет, чтобы в урочный час напомнить о себе деяниями великими и страшными.

Язычество – это идеология русской общины, а жизнь общины мало менялась на протяжении веков. И стереотипы поведения русского мужика оставались теми же, что и у его далёких предков тысячу лет назад. Православие бесспорно наложило свой отпечаток на русского человека, но в гораздо меньшей степени, чем многие думают. Ибо для того, чтобы новая христианская система понятий утвердилась в сознании русского крестьянина как руководство к действию, следовало поменять его образ жизни, как это произошло с элитой. Однако образ жизни русской земледельческой общины оставался прежним. А потому опыт, доставшийся от предков, подсказывал земледельцу, что рано отказываться от прежних богов. Имена богов, конечно, забыли, но не связанные с ними обряды. Да и как было от них отказаться, если вот она земля, а вот он хлеб, который ещё вырастить надо в климате капризном и далеко не всегда благодушном к труженику. Жизнь подсказывала стиль поведения, а заодно в ходу оставались суеверия, этот стиль поведения оправдывающие. Языческий театр продолжался на протяжении всей тысячелетней христианской истории Руси. Пали идолы, сгинули волхвы, но пошли по русской земле скоморохи, веселя народную душу, а заодно напоминая, что правда славянских богов не сгинула, что бог богатых и бог бедных – боги разные. Наша писаная история, это не история народа, а история элиты. Веками верхи разыгрывали спектакль под названием «Монархия», но не удосужились заметить, что народ играет иной спектакль, с сюжетом далёким от того, что пишут для него заботливые драматурги. Этот народный спектакль иной раз вспучивало бунтом, которые даже умнейшие из элиты считали «бессмысленным и беспощадным». Беспощадным он был, это правда, но бессмысленным – никогда. Только смысл этот не всегда доходил до просвещённых умов власть предержащих.

Суеверия не рождаются на пустом месте, в их основе всегда лежат понятия, представления о жизни, подтверждённые свершившимися событиями, пусть даже если суть этих событий не всегда верно истолковывалась. Но эти события истолковывались на том уровне знаний, которыми обладала в тот или иной отрезок времени человеческая общность. Избавиться от суеверий непросто, а система суеверий почти совершенна в своей законченности. Именно с такой совершенной и законченной системой суеверий пришлось бороться православной церкви. И борьба эта, в общем, не была безуспешной. Но церковь не могла побороть главное – стереотипы поведения, сформированные русской земледельческой общиной. Именно в силу этого обстоятельства из-за лика святого Ильи все время проглядывал мрачный образ языческого бога Перуна. Бога молнии и грома, бога земледельцев и воинов. А языческие боги земледелия никогда не были добрыми. Их жестокость была жестокостью природных сил, тех природных условий, в которых существовала земледельческая община. Хлеб никогда легко не давался на Русской равнине, природа никогда не была ласкова к русскому пахарю. Откуда же взяться доброму богу? Перун всегда требовал жертв, причём жертв человеческих. Нельзя забывать и о том, что эта, не слишком щедрая к земледельцу, земля вызывала недобрый интерес у соседей, рвавшихся на Русь со всех сторон, и бог земледельцев Перун не мог не стать богом воинов. И в этом своём качестве он требовал жертв, и жертвы ему приносились на протяжении столетий.

Столетия уходили в небытие, менялись цари на троне, но Перун собирал и собирал свою страшную жатву и на поле бранном и на поле хлебном. Мужицкой кровью оплачивалось православно-самодержавное величие Руси, и благородная элита драла три шкуры с крестьянской общины, благо та была словно создана для грабежа. Ибо стержнем русской земледельческой общины был стереотип долга и в мировоззрении, и в поведении.

К началу двадцатого века в России сложились две общности: элита жила понятиями и образами державно-православными, а крестьянская масса – языческо-православными, отличными от образов и понятий правящего класса. А на пороге была индустриализация страны, её переход в новое качество, практически невозможный, как в рамках державно-православных понятий, так и языческо-православных. Столыпин своей реформой попытался разрушить русскую земледельческую общину, и та ответила на его попытку бунтами. По-иному быть не могло, поскольку Столыпин пытался решить проблему вне ценностей, бывших на протяжении столетий основой существования земледельческой общины.

Отличительной особенностью русской земледельческой общины было то, что, будучи несовершенной в свете надвигающихся задач, она являлась самодостаточной. Даже не плугом, а сохой она обеспечивала не просто воспроизводство популяции, но её устойчивый рост. Что же касается элиты, то русская община нуждалась в ней только для защиты от нападения извне, а потому до поры до времени терпела поборы власть предержащих. К сожалению, эти власть предержащие так и не поняли, что терпит их русская община только на определённых условиях, и эти условия были нарушены. Российский дворянский служилый слой стал предъявлять права не просто на получение части дохода с земли, но на владение землёй, что возможно было только после ликвидации крестьянской общины, как основополагающей структуры государства. Причём основополагающей она была не только в сфере экономической, но и в сфере духовной, в формировании русского психотипа, то бишь пресловутого менталитета. Это влияние не было очевидным, во всяком случае для власть предержащих, считавших опасными для себя лишь разночинцев-фрондёров, не желая понимать, что интеллигентская фронда лишь слабый отголосок той мощной силы, которая тысячелетия охраняла русскую общину от разрушения и разложения. В сущности, элита Российской империи проиграла бой русской общине ещё до того, как он начался. Ей просто нечего было предложить самодостаточной русской общине в качестве оправдания своего существования над ней. К тому же империя стала терпеть поражения вовне, и это явилось ещё одним подтверждением никчёмности и ненужности старой имперской элиты. Что же касается российской буржуазии, то она с момента зарождения, ещё с петровских времён, явила себя эксплуататором крестьянской общины и довольно долго недурно чувствовала себя именно в этом качестве.

Те, кто считали русского мужика покорным быдлом, готовым снести любые невзгоды, жестоко просчитались и справедливо расплатились за свой просчёт. Русский мужик если и терпит, то только в том случае, когда его кровь и пот идут на благо общины, но для блага чужого дяди и, как ни странно, для собственного блага он ни потом, ни кровью жертвовать не будет. Эта странность русской души, не первое столетие удивляющая иноплеменников, результат произрастания в земледельческой общине, не менявшейся на протяжении столетий и внедрившей определённые качества в русского человека на генетическом уровне.

Разрушить локальную русскую земледельческую общину можно было только одним способом – превратив её в общину глобальную. То есть, перестроив все государство по законам крестьянской общины. Только та идеология могла быть воспринята русским крестьянином, которая оперировала понятиями и образами, сходными с понятиями и образами, окружавшими русского человека на протяжении веков. И эта идеология была предложена В.И. Лениным. Однако мало было предложить систему понятий, сходную с системой понятий русской общины, нужно было разрушить систему образов-суеверий, управлявших веками жизнью крестьянина. А эта система образов, языческая по своей сути, срослась с православием, что и предопределило жёсткую политику большевиков в отношении церкви. Оговорюсь, срастание язычества с христианством происходило не в церковных структурах, а в народном сознании. По иному, минуя язычество, христианство не могло утвердиться на Руси. И власть во времена великого князя Владимира применяла те же методы для утверждения христианской системы понятий, что и большевики во времена Ленина.

История иногда странно шутит, если она вообще шутит. Согласитесь, дважды русская община реформируется на понятийном уровне, приспосабливаясь к меняющемуся миру, и оба раза во главе этих процессов оказывается человек по имени Владимир.