Авторский сайт писателя Сергея Шведова


СРЕДНЕВЕКОВАЯ ЕВРОПА




ЭКОНОМИКА СРЕДНЕВЕКОВОЙ ЕВРОПЫ


Согласно Дж. К. Расселу, население Западной Европы с 14,7 млн. человек около 600 г. дошло до 22,6 млн. к 950 г. и стало насчитывать 54,4 млн. перед «Черной смертью» 1348 г. По мнению М. К. Беннета, рост населения всей Европы происходил с 27 млн. человек в 700 г. до 42 млн. в 1000 г. и до 73 млн. в 1300 г. Точные цифры, разумеется, нельзя установить – переписи населения в ту эпоху не проводились. Тем не менее вполне возможны приблизительные подсчеты. Так, более или менее очевидно, что ко времени нормандского завоевания (1066) население Англии составляло приблизительно 1,5 млн. человек, а к 1340 г., накануне начала великой эпидемии чумы, выросло в три раза. В других регионах Европы население также увеличивалось.

Прирост населения обусловлен несколькими причинами. Прежде всего по завершении вторжений викингов, венгров и сарацин жизнь в Европе стала более спокойной; вместе с тем насилие по-прежнему было элементом повседневности: местные войны и кровная вражда продолжали собирать свою дань в виде человеческих жизней. В большей мере росту населения способствовал упадок рабства; землевладельцы обнаружили, что гораздо удобнее и дешевле дать своим работникам небольшие земельные наделы, чем круглый год предоставлять им еду, одежду и кров. Получив землю, люди обзаводились семьей, количество членов которой постоянно возрастало. Детская смертность тем не менее оставалась ужасающе высокой. По подсчетам историков, уровень смертности в первый год жизни достигал 15–20 %, а в первые 20 лет – приблизительно 30 %. Женщины в возрасте от 20 до 40 лет были гораздо более уязвимы, чем мужчины. Беременность нередко приводила к фатальному исходу, а еще чаще дурно отражалась на здоровье, что усугублялось тяжелой работой в поле и дома, выпадавшей на долю женщин. Поэтому они обычно оказывались первыми жертвами туберкулеза или оспы, а в средиземноморских странах – эпидемий малярии. Женская смертность была высока и намного превышала смертность молодых мужчин, погибавших в сражениях. В возрастной группе от 20 до 40 лет численность мужчин в среднем, вероятно, на 20–30 % превышала численность женщин. На возрастные диспропорции, конечно, влияли обет безбрачия и уход в монашество, которые объяснялись религиозными причинами, но не только: в обществе постоянно не хватало годных к замужеству женщин.

Плотность населения в Европе IX-XI вв. сильно различалась по областям, и эти различия постоянно увеличивались из-за социальных потрясений. Обезлюдевшему Иберийскому плато противостояли Италия (особенно Северная), Фландрия, Северная Галлия, и в последующие столетия выделявшиеся как области с наиболее высокой плотностью населения в Европе. Именно эти регионы поставляли человеческий материал для внутренней колонизации и служили неиссякаемым источником людских резервов для различных военных предприятий - таких как, например, завоевание Англии норманнами в 1066 г., Лиссабона маврами в 1147 г. или крестовых походов; наличие избыточного населения сыграло свою роль и в оживлении здесь городской жизни. Рост населения неуклонно продолжался вплоть до начала 40-х годов XIV в. В большинстве европейских стран, для которых имеется соответствующий цифровой материал, историки фиксируют удвоение численности населения между XI-XIV столетиями. А это породило свои проблемы. Одна из них - продовольственная.

В этом контексте, в частности, приобретает особое звучание проблема голода и голодовок. Они были бедствием средневековой Европы, особенно городов, зависевших от ввоза продовольствия, правда, в высокое Средневековье они не были уже столь частыми, но угроза их висела над сознанием людей. И тому были основания.
Голодовки коренились в самой природе средневекового общества и порождались комплексом причин: плохим техническим оснащением средневекового человека, низкой урожайностью, несовершенством способа хранения продуктов. питания, наконец, самой социальной системой в целом, парализовавшей экономическую инициативу работника - зависимого крестьянина. Достаточно было засухи или наводнения, просто недорода - частого явления, чтобы разразилась продовольственная катастрофа, Хроники описывают неурожайные годы, столь же бедственные как и эпидемии. Накануне 1033 г., по рассказу бургундского монаха-историка Рауля Глабера, Нормандия была охвачена столь страшным голодом, что люди питались древесными кореньями, собирали травы, растущие по берегам рек и ручьев. Кое-где голодающие нападали на путешественников, убивали и пожирали их или заманивали детей, чтобы съесть их. Доходили до того, что вырывали трупы и даже на рынках стала появляться вареная человечина. Этот ужасный голод свирепствовал в течение трех лет. Умирающих было так много, что их не успевали погребать. Случалось, что несчастные, узнав, что другие провинции в лучшем положении, оставляли свою страну, но они погибали на дороге.

Те, кто не умирал от голода, подвергались другим опасностям. Плохо питавшиеся, употреблявшие в пищу недоброкачественные продукты, павших животных, насекомых, даже землю, физически ослабленные люди легко становились жертвами болезней, в том числе хронических, уродовавших их и, в конечном счете, также убивавших. Туберкулез, малярия, различные уродства, нервные болезни (эпилепсия, лунатизм, идиотизм и т. п.) были бичем Средневековья. Недоброкачественное питание становилось также причиной многих эпидемий, в частности дизентерии и страшной «огненной» болезни или, как ее называли современники, «священного» или «дьявольского» огня, «огненной чумы». Она охватила многие области Западной Европы в последние два десятилетия XI столетия и была связана (как это установили много позже - в XVII в.) с заражением зерновых, прежде всего ржи, спорыньей. Ядовитые вещества концентрировались в колосьях, которые в годы неурожая и голода шли в пищу. Особенно токсичны были недозревшие колосья. Выразительным описанием этого заболевания обязаны мы бенедиктинскому монаху-хронисту Сигеберту из Жамблу, который под 1089 г. пишет:

«Это был год эпидемии, особенно в западной части Лотарингии; у многих, чьи внутренности истреблял "священный огонь", загнивали конечности, которые становились черными как уголь. Они либо умирали жалкой смертью или оставались жить еще более убого, потому что сгнившие ноги и руки отваливались, источая зловоние. Но многие страдали от нервных судорог».

Чума стала подлинным бичом Средневековья. Врачи практически не могли распознать это заболевание. Оно фиксировалось, как правило, слишком поздно, когда остановить его было уже невозможно. Возбудители болезни были неизвестны, лечения как такового не существовало вообще. Смертность среди заболевших нередко даже и в более позднее время составляла 77-97 %. В средние века слово «чума» было собирательным для обозначения многих болезней, особенно тех, чьи симптомы обнаруживали себя на кожных покровах. В германских землях этим словом, в частности, часто обозначалась проказа - еще один бич Средневековья, Следы этого заболевания археологи фиксируют еще в раннее Средневековье. Апогей его приходится на XII-XIII столетия и совпадает с усилением европейских контактов с Востоком. Проказа косила население Европы вплоть до начала Нового времени. Страх перед заражением породил специальные и жесткие предписания относительно заболевших проказой. Им запрещалось появляться в обществе, пользоваться общественными банями. Больницы для прокаженных - лепрозории строили за городской чертой, вдоль важнейших дорог с тем, однако, чтобы не только обезопасить жителей от заражения, но и обеспечить больным возможность собрать как можно больше милостыни, которая являлась единственным источником существования для этих несчастных. О разгуле болезни говорит тот факт, что во Франции, например, в 1227 г. было около двух тысяч лепрозориев.

Распространению инфекций и эпидемий способствовала крайне низкая гигиена и жалкое состояние медицины. Античная традиция ухода за телом и личной гигиены до некоторой степени сохранялась в раннее Средневековье, прежде всего в Италии и исламской Иберии. По мере распространения христианства утверждалось недоверчиво-подозрительное отношение, предубеждение против обнаженного тела, даже собственного. Общественными банями типа римских терм западное Средневековье не пользовалось, во всяком случае до XIII в., да им попросту и не было места в условиях, когда общественная жизнь резко сократилась. Лишь в некоторых монастырях строились помещения для мытья, как например в Клюнийском, где в XI в. существовала дюжина деревянных клетушек, служивших умывальнями. В богатых домах купались в лоханях.

Археологическое изучение средневековых кладбищ, отдельных захоронений обнаружило, что предполагаемая продолжительность жизни в среднем не превышала 22-32 лет. При этом было бы ошибкой ожидать ее постепенного и неуклонного повышения. Напротив, серийные данные, относящиеся, например, к венгерским землям начала XI и XII столетий, где тогда, по наблюдениям ученых, имелось даже известное перенаселение, свидетельствуют о сокращении средней продолжительности жизни с 32 до 25 лет. Близкая картина наблюдалась и в Англии середины XIII - второй четверти XIV столетия.
Для Средневековья характерна исключительно высокая смертность в младенческом и детском (до 14 лет) возрасте. В той же самой Венгрии в названные столетия она составила 39 % общего числа смертных случаев. В Польше в раннее Средневековье смертность в первые пять лет жизни ребенка превышала 20 %. Эти цифры прямо определялись низким уровнем гигиены и состоянием здоровья населения. До возраста глубокой старости - 70 лет - доживали единицы. Продолжительность жизни была низкой даже в княжеских родах. Так в португальско-бургундском доме в XII-XIV вв. она не превышала 40 лет. Относительно редким явлением для средних веков было, чтобы люди знали при жизни своих дедушек и бабушек и проживали с ними бок о бок в течение долгого времени.

Тем не менее, в интересующий нас период рост населения Европы продолжался с начала XI века вплоть до последних десятилетий XIII века. Это явление оказалось столь значительным для истории Запада, что историки называют его «демографической революцией». Причин для подобного роста было достаточно: установление мира, обеспечивающего безопасность, усиление государственной власти, возобновление торговых отношений и особенно рост производства сельскохозяйственных продуктов, связанный с техническим прогрессом и освоением новых земель. Предполагают, что с 1000 по 1300 год население Западной Европы увеличилось в три раза.
Самыми значительными в этот период явились 1160—1220 годы. Конечно, ускорение общего развития не поддается непосредственному измерению, и тем не менее его подтверждают многочисленные факты: расширение обрабатываемых земель, рост цен на землю, разделение крупных владений на более мелкие, возникновение новых деревень, новых церковных приходов и монастырей, превращение маленьких поселений в более крупные, развитие городов. Городам становится уже тесно в своих старых крепостных стенах, и они вынуждены, как, например, Париж в 1112—1213 годы, возводить новые, охватывающие территории более обширные, чем прежде. Понятно, что определить истинную численность населения Англии и Франции на каждый отдельно взятый момент этого периода практически невозможно. Однако мы можем предложить несколько приблизительных подсчетов, заимствованных в основном у американского историка Дж. К Рассела . Около 1200 года население Европы, видимо, составляло приблизительно 60 миллионов жителей, а всего мира — 350400 миллионов. Франция была наименее населенным королевством Западной Европы: в границах того времени — 420 000 кв. километров— ее население составляло примерно 7 миллионов человек; в пределах современной территории — 551 000 кв. километров — оно не сильно превышало цифру в 10 миллионов человек. Еще менее населенные Британские острова насчитывали всего лишь 2,8 миллиона жителей, из которых 1,9 приходилось на одну только Англию. Впрочем, разница в плотности населения между двумя королевствами незначительна: 16 жителей на один квадратный километр во Франции против 14 в Англии.
Для сравнения приведем еще несколько цифр: в начале XIII века на Иберийском полуострове (на христианских и мусульманских территориях вместе взятых) насчитывалось 8 миллионов человек, в Италии — немногим меньше; в германских областях (Германия, Австрия и Швейцария) — 7 миллионов, в Венгрии — 2 миллиона, в Польше — 1,2 миллиона, а в Византийской империи количество жителей колебалось между 10 и 12 миллионами.
Все в том же 1200 году население Парижа составляло около 25 тысяч человек, весьма неравномерно распределенных по территории в 253 гектара, окруженной новыми крепостными стенами, возведенными по приказу Филиппа Августа. Население Лондона было таким же, может быть, даже превышало эту цифру. «Крупными» городами Франции считались также Руан и Тулуза, но количество жителей в них не составляло и половины от парижского населения. В Англии же Лондон представлял собой, можно сказать, городской феномен, поскольку все остальные более или менее важные города (Йорк, Норидж, Линкольн и Бристоль) насчитывали едва лишь 5 тысяч жителей.
Но Лондон и Париж являлись далеко не самыми крупными городами христианского мира. Так, в начале XIII века в Риме и Кельне проживало не менее 30 тысяч человек, в Венеции и Болонье — 40 тысяч, Милане и Флоренции — 70 тысяч; самым же большим христианским городом был Константинополь, население которого к моменту его захвата крестоносцами составляло 150—200 тысяч жителей.

Медленное распространение трехпольного севооборота позволяло увеличивать засеваемые площади (вместо половины треть площади оставалась под паром), менять культуры, бороться с неурожаями, прибегая к яровым культурам, если не удавались озимые, или наоборот. Расширявшееся использование асимметричного колесного плуга с отвалом, железных орудий труда обеспечивало более глубокую вспашку. Так росла площадь обрабатываемых земель, повышалась урожайность, становилась более разнообразной продукция и, как следствие, улучшалось питание.
Тем не менее, повышение урожайности и питательности продукции было недостаточным. Феодальное хозяйство предполагало исключало интенсивный путь развития, оставалось только расширять площадь обрабатываемых земель. В столь важном секторе, как производство зерна, решающие завоевания пришлись на период с 1100 по 1150 г., и об этом свидетельствует палинология: доля пыльцы хлебных злаков в остатках цветов особенно возросла именно в первой половине XII в. Чаще всего новые поля были лишь продолжением старых и представляли собой постепенно расширявшиеся в окружающих целинных землях и пастбищах прогалины. Новь заставляла отступать сжигавшиеся кустарники, но она редко наступала на леса, как по причине несовершенства орудий труда (главным средством средневековых расчисток было тесло, а не топор), так и потому, что сеньоры желали сохранить места охоты, а сельские общины не хотели чрезмерно сокращать лесные ресурсы, столь существенные для средневекового хозяйства.
Еще большую территорию, чем лес, в Западной Европе занимали пустоши — ланды. Это та самая «заброшенная» земля из рыцарских романов, где кончались дороги и начинались чудесные, неизведанные и опасные приключения. Действительность выглядела куда более банально: речь шла о необработанных землях, полностью заросших колючим кустарником, участках, временно оставленных под пар, или местах предназначенных для переходов людей и животных. Они не имели четко обозначенных границ с засеянными полями, и в деревнях частенько возникали конфликты между земледельцами и пастухами по поводу опустошений, произведенных каким-нибудь стадом. Не последнюю роль в жизни деревни играли болота и водоемы. Они в изобилии снабжали дичью и рыбой; морские отмели, как, например, на берегах Восточной Англии и Пуату, использовались для добычи соли; болота поставляли тростник, камыш и особенно торф, ценный растительный уголь, сбор которого был ограничен; дренированные, осушенные, как в Англии в Фенсе или, как на берегах Фландрии, Бретани и Пуату, превращались в польдеры где сначала находились пастбища, а затем — пахотные земли. Что касается рек, то они служили границами и путями сообщения одновременно. По этим транспортным артериям перемещались не только продукты питания и люди, но также распространялись идеи, а вместе с ними — и прогресс. Они были истинными, единственными поддающимися измерению границами между двумя сеньориями, княжествами, странами, и в то же время — чудесными границами в литературе, где приключения всегда начинаются по ту сторону брода или моста.
В конце XII в. в некоторых регионах Западной Европы (например, Фландрии и Прирейнской области) больше не оставалось легкодоступных целинных земель, что побуждало искать их в других местах. Это стало одной из главных причин первой в рамках тысячелетия волны миграции жителей Европы с запада на восток.

Значительное расширение площади обрабатываемых земель в XI–XII вв. было бы невозможно при использовании орудий и инструментов Каролингской эпохи. Самым значительным новшеством стало широкое распространение металлических изделий. Железную руду начали добывать во многих областях Европы, откуда его продавали в бедные этим сырьем регионы. Наибольшим спросом пользовалось оружие – мечи, шлемы, кольчуги. Но кузнецы-оружейники ковали также серпы и косы, топоры и пилы, молотки и гвозди. Металлические инструменты облегчали строительство водяных мельниц. Они были изобретены довольно давно, вероятно, в I в. до н. э.; известно, что их использовали для помола зерна в таких столь отдаленных друг от друга землях, как Китай, Анатолия и Дания. В эпоху раннего Средневековья водяные мельницы были редкостью, но в XI в., когда металлические инструменты стали более доступными, их число резко возросло; «Книга Страшного суда» 1086 г. насчитывала в Англии около шести тысяч водяных мельниц. Впервые в повседневный быт Европы вошел механизм, который приводился в движение силой природы, а не людьми или животными. Практически в каждой деревне теперь был человек, достаточно сведущий, чтобы по крайней мере отремонтировать такую мельницу. Поскольку принцип ее действия стал широко известен, она могла использоваться в самых разных целях: например, с ее помощью приводились в движение кузнечные молоты и воздуходувные мехи.
В равнинных областях, где не было быстрых рек, способных крутить водяные колеса, строили ветряные мельницы. Они были изобретены в Персии в X в., а возможно, и ранее. При каких обстоятельствах эти мельницы, равно как и другие технические изобретения, появились в Европе, до сих пор остается неясным; в любом случае – пришли они с арабами или были изобретены на месте – такие мельницы, согласно документам, появились в Англии и Франции начиная примерно с 1180 г. Они быстро распространились по всей Европе и Среднему Востоку и вплоть до первой половины XX в. оставались характерным и живописным элементом европейского ландшафта.

Столь же важными оказались распространявшиеся сельскохозяйственные орудия. Тяжелый колесный плуг с железным лемехом впервые стали использовать славянские племена в эпоху раннего Средневековья. Он оказался весьма эффективным на тяжелых почвах (которые протянулись широкой равнинной полосой от Польши через Германию и Северную Францию вплоть до центральных областей Англии), однако входил в обиход довольно медленно. Дело было не только в дороговизне железа, но и в тягловой силе: такой плуг могла тащить лишь упряжка из 6–8 быков. Поэтому пахота оставалась делом всей деревни, а не отдельной семьи. Чтобы упряжку не приходилось слишком часто поворачивать, поля «нарезали» в виде длинных узких полос; они находились в индивидуальном владении, но обрабатывались совместно. Подобная система легче внедрялась на нови, нежели на издавна эксплуатировавшихся землях, которые обычно представляли собой небольшие квадратные поля, пригодные для поперечной пахоты легким плугом. Вообще говоря, колесный плуг и система открытых полей в форме длинных полос стали обычным явлением к северу от Альп, в то время как в Средиземноморье, с его более легкими почвами и более плотным населением, сохранялись традиционные плуг и системы полей.
В эпоху раннего Средневековья поле обрабатывали один или два сезона, а затем на несколько лет оставляли под паром. В связи с ростом населения землю стали использовать более экономно, разделяя поле на три части. Одну часть засевали озимыми (обычно рожью или пшеницей), другую яровыми – овсом, ячменем, иногда бобовыми, третью часть отводили под пар. Предназначение каждой их трех частей периодическим менялось. Трехполье внедрялось в аграрную политику в течение долгого времени, но там, где оно прививалось, урожайность, то есть отношение собранного к посеянному, поднималась с сам-два до сам-три. По современным меркам такие показатели выглядят удручающе низкими, но для того времени это было выдающимся достижением, ибо по сравнению с эпохой Каролингов, когда урожая хватало только для потребления, он вырос вдвое. Согласно английским агрономам XIII в., нормальным урожаем для ячменя следовало считать 1:8, для ржи— 1:7, для бобовых— 1:6, для пшеницы—1:5, для овса—1:4. Действительность, кажется, была не столь блестящей. На хороших землях Винчестерского епископства урожайность составляла 3,8 для пшеницы и ячменя и 2,4 для овса. Для пшеницы правилом было, по-видимому, соотношение три или четыре к одному.
Непостоянство урожаев зависело в значительной степени от территории. В гористой местности их уровень мало отличался от каролингской эпохи (сам-два), в Провансе он возрастал до сам-три или сам-четыре; в некоторых илистых долинах, в Артуа например, он мог превышать сам-десять и доходить до восемнадцати, то есть приближаться к современному урожаю на землях среднего качества. Еще более важно, что эти колебания могли быть значительными в разные годы. В Рокетуаре, в Артуа, пшеница давала урожай 1 :7,5 в 1319 г. и l : 11,6 в 1321 г. Наконец, в одном и том же хозяйстве во многом разнилась урожайность отдельных культур. В маноре аббатства Рамсей урожайность ячменя колебалась между шестью и одиннадцатью, тогда как овес едва возвращал семена.

Некоторая часть возросшего прибавочного продукта оставалась у крестьян, что увеличивало их шансы на выживание. Большая его доля, однако, насильственно забиралась владельцами маноров и сеньорий. Во многих из этих поместий крестьяне были зависимыми, то есть лично несвободными, они не имели права покидать поместье без разрешения владельца и нередко должны были работать на приусадебных угодьях. Им вменялось в обязанность платить определенные суммы за свои наделы, а также и по другим поводам. Многие землевладельцы обладали на своих землях судебной властью, которая нередко распространялась не только на само поместье, но и на деревню или даже целый округ, так что позволяла иметь неплохие доходы от штрафов и конфискаций.

Развитие сельского хозяйства и увеличение его продуктивности означали, что гораздо большее число людей может посвящать себя иным занятиям, нежели производство продовольствия. Ремесленники и купцы, монахи и монахини, крупные феодалы и духовенство все чаще покупали нужные им продукты, даже если сами владели землей. На деревенских рынках и на крупных ярмарках уже не было натурального обмена товарами: люди стали покупать и продавать за деньги, ставшие отныне общедоступными. Серебро, существенная часть которого добывалась в Германии, широко распространилось благодаря торговле и грабежам. Викинги смогли вывезти значительные суммы из Англии и еще больше получали путем прямого вымогательства – знаменитой «датской дани». Основная часть этих денег вернулась в Англию в качестве платы за экспорт шерсти, торговля которой составляла основу денежного благополучия Англии в течение всего Средневековья. Серебряные монеты чеканились главным образом из металла, добывавшегося в горах Гарца (Центральная Германия). Это месторождение было открыто в 970 г., по некоторым сведениям, самим императором Оттоном I. Долгое время Гарц оставался основным регионом добычи серебра, а с расположенными здесь шахтами, вероятно, связано происхождение легенды о Белоснежке и семи гномах.
После того как деньги появились в сельской местности, землевладельцы получили возможность требовать денежный оброк вместо натурального продукта или отработок. Это новшество знаменовало начало распада традиционных земельных имений манора или сеньории уже в XII в. Процесс шел медленно: он в равной мере зависел и от местных традиций, и от уровня экономического развития, и от правильной оценки доходности как труда зависимого или наемного крестьянина, так и денежной ренты.
До XIII в. единственной монетой, которую действительно чеканили, было серебряное денье, то есть очень маленькая единица, но вроде бы только в нем и была нужда. Однако это исключало существование еще более мелкой разменной монеты для еще более скромных обменов. Показательна реакция участников Второго крестового похода, попавших в 1147 г. на территорию Византии. «Там,—пишет Эд Дейльский,—мы впервые увидели медные и оловянные монеты. За одну из них мы, к несчастью, отдали, а вернее сказать, подарили пять денье».
Монетный ренессанс XIII в. особенно ослепил историков возобновлением чеканки золотых монет: genois и флорина в 1252 г., экю Людовика Святого, венецианского дуката в 1284 г. Но, сколь бы значительно ни было это событие, оно—ввиду малого количества монет в обращении—является скорее симптомом, нежели экономической реальностью. Реальность же состоит в том, что чеканили серебряный грош в Венеции (1203 г.), Флоренции (около 1235 г.), во Франции (около 1265 г.), в Монпелье (1273 г.), во Фландрии (около 1275 г.), в Англии (1275 г.), в Чехии (1296 г.). На этом среднем уровне обменов находился тогда прогресс денежного хозяйства. Ибо этот прогресс реален.

Развитие денежной экономики представляло собой одновременно и результат, и причину другого важнейшего процесса эпохи – разделения труда, его специализации и профессионализации. В деревне свободных крестьян-воинов, которые, впрочем, не исчезли совершенно, сменили, с одной стороны, землевладельцы-рыцари, профессиональные воины, а с другой – зависимые крестьяне, переставшие быть воинами. Если крестьянин хотел посвятить себя военному делу, ему приходилось оставлять хозяйство и превращаться в профессионального солдата. Немало таких солдат было в армии Вильгельма Завоевателя, с которой он вторгся в Англию в 1066 г. Внутри самого крестьянского сословия теперь выделялись кузнецы или колесные мастера, и многие лишь часть времени хозяйствовали на земле, совмещая аграрный труд с работой столяра, плотника, кирпичника, каменщика, мельника или сапожника.

Самой важной, однако, оставалась духовная деятельность. Служители церкви, необходимость в которых ощущалась по всей Европе, были профессионалами в своем деле. Значительная часть городов и деревень могла позволить себе в лучшем случае содержание приходского священника, который восполнял недостаток средств к существованию работой на земле. В силу этого он имел возможность проводить только важнейшие обряды – крещение, заключение брака, исповедь и погребение. Жителям деревни везло, если он осуществлял и пастырские обязанности. Для иных направлений церковно-религиозного общения – церковное управление, образование, миссии в языческие земли – требовалась подготовка более высокого уровня, которой не обладало приходское духовенство. Люди с такой подготовкой переезжали туда, где они были нужны; миграция духовенства облегчалась фактом церковной монополии на знание единого языка культурного общения – латыни. Никто в XI в. не находил странным, что Вильгельм Завоеватель и его сын назначили архиепископами Кентерберийскими двух итальянцев: Ланфранка и Ансельма. Христианская церковь с самого начала своего легального существования в Римской империи была общеимперской, а значит – универсальной организацией. Средневековое духовенство, прежде всего папство, прилагало усилия, чтобы сохранять интернациональный характер Латинской церкви.

Лишь на уровне высокопрофессиональных занятий, и только на этом уровне, существовали механизмы культурной и социальной общности, которая предопределила единство средневековой Европы. На всех иных уровнях Европу следует рассматривать как конгломерат крестьянских и племенных сообществ, упорно державшихся за свои древние обычаи и традиционные языки, редко интересовавшихся чем-либо происходившим за пределами их местности. Вместе с тем в Европе начал складываться узкий круг людей, обладавших выдающимся мастерством в своих областях. Европейское общество нуждалось в таких профессионалах, но их нельзя было найти на местном уровне: они могли поддерживаться только в масштабах всего Латинского мира. В такой же мере это относится и к производимой продукции. В большинстве своем локальные сообщества производили почти все для себя необходимое. Незначительный прибавочный продукт, как правило специализированный, не был нужен ни в соседних деревнях, ни даже в соседних районах. Но лен и шерсть для изготовления одежды, шкуры и дорогие меха для зимних накидок, пенька для веревок, вино для месс и личного употребления, соль для приправ и хранения продуктов, всевозможные металлы для разнообразных сельскохозяйственных орудий, ремесленных инструментов и оружия – все эти товары приходилось продавать, перевозя их, иногда в ничтожных количествах, на огромные расстояния. Некоторые районы начали специализироваться на производстве определенного сырья: в отдельных областях Англии разводили овец для получения шерсти, в Скандинавии, Испании и Центральной Германии – добывали железо, а в Германии – сверх того еще и серебро. В других частях Европы развивалось искусство изготовления качественной одежды, как это было, например, во Фландрии и Северной Италии. К XII в. оба региона стали наиболее экономически развитыми в Европе, а торговые связи между ними превратились в своеобразную ось, вдоль которой в основном и концентрировалась экономическая жизнь. Эта жизнь не сводилась более к обмену дарами или к спорадическим появлениям каравана еврейских купцов. Напротив, она приобретала черты организованной торговли, которая никогда не прекращалась в Средиземноморье и начала регулироваться растущим количеством международных договоров и торговых постановлений. Ее осуществление взяли в руки купцы-профессионалы, то есть обученные грамоте и счету люди, которым необходимо было владеть международным языком.

Вельможи жили почти всегда в своих укрепленных замках, а двор пребывал часть года в увеселительных дворцах, любимых государями, так что только два класса- священнослужители и ремесленники – населяли города. Эти города, окруженные более или менее крепкими оградами и построенные или на вершине гор, или на берегу рек, состояли из узких улиц, неправильных, темных, лишенных свежего воздуха и солнечного света. Вдоль этих смрадных улиц, почти всегда не мощеных, нечистых и запруженных, посреди которых слонялись многочисленные стада свиней, тянулись в беспорядке грубые мазанки; площади обстраивались балаганами ярмарочных торговцев.
Почти всегда ремесленники одного ремесла и купцы, торговавшие однородным товаром, жили на одних и тех же улицах. Купцы или ремесленники, вступая в товарищества, находили в союзе защиту против притеснений. Чтобы придать такой гарантии больше могущества, они принимали характер религиозный, составляя из своего товарищества богоугодное братство, которое имело свой устав, свою хоругвь и своего покровителя. На эти товарищества и братства надо смотреть, как на зачатки общин и гражданства.
При отсутствии полицейского управления на отдаленных улицах случались такие же разбои, как и по дорогам в уединенных лесах. Вот почему жители должны были подчиняться двум, по-видимому, противоположным постановления. Они обязаны были в известный час выходить из дома не иначе, как с зажженными смоляными факелами, и в известный же час, смотря по времени года, после удара колокола, гасить огонь в домах. Запирая двери, жители тушили свои очаги и выходили из дома только по необходимости. На улицах в дождливое время бывала такая грязь, что по лужам можно было только ездить верхом или ходить на ходулях. Сырость была так велика, что ржавчина покрывала железо на дверях и окнах. Смрадные испарения порождали и распространяли страшные болезни, известные под именем повальных, преимущественно проказу, самую страшную из всех, от которой зараженный умирал два раза. В самом деле, прокаженный объявлялся умершим, лишался права на наследство, брак его расторгался, справляли его похороны и, прежде чем он умирал действительно, его заточали в отдаленный квартал, где никто не мог иметь с ним сношений.

Купцы встречались и «обменивались» товарами на международных ярмарках, используя при расчетах довольно сложные денежные и кредитные операции. Им нужны были постоянные дома и склады, то есть места, где они могли бы жить вне рамок феодального общества, военные и трудовые обязанности которого основывались на землевладении и регулировались феодальным и обычным правом. Если при каждом имущественном разногласии купцу приходилось бы отстаивать свои права в поединке, как он вообще смог бы торговать? Поэтому необходимость в подходящих для них законах и защите ощущалась все сильнее, а найти такие можно было только в городах, больших и малых.
Многие города Европы, прежде всего Италии и Испании, но также и на всей остальной территории прежней Римской империи были основаны римлянами и продолжали существовать в эпоху раннего Средневековья, хотя их размеры сильно сократились. Но еще больше городов возникло к северу от Альп с XI по XIII в. Весьма часто их основателями были коронованные особы или епископы, для которых города служили центрами управления и власти, опорными пунктами, но в первую очередь – источником поступления денег. В свою очередь жители городов также стремились к власти, чтобы издавать собственные законы и самим решать свою судьбу с помощью городского самоуправления. В обмен на повинности, денежные займы или прямые выплаты города получали от своих господ хартии вольности; временами им приходилось силой отстаивать свою автономию. К 1200 г. многие итальянские города стали фактически независимыми политическими образованиями, а большинство городов к северу от Альп в той или иной мере добились самоуправления. Различия в организации городской жизни определились раскладом политических сил в отдельных регионах.
Трудно переоценить историческое значение этого процесса. Наряду с распространением иерархических и военных установок феодального общественного устройства и формированием все более эффективной монархической власти возникали сообщества, основанные на совершенно иных принципах – принципах братства и взаимодействия свободных людей в рамках добровольных, по крайней мере в начальный период, союзов. Ни сами эти сообщества, ни их уставы не были, конечно, демократическими в современном смысле слова. Обычно они не давали равных прав всем своим членам, но при этом все их члены составляли единую корпорацию как в правовом отношении, так и с точки зрения сознания своей привилегированной обособленности от окружающего мира. Об этой обособленности наглядно свидетельствовали городские стены и – менее очевидно, но не менее важно – различия между феодальными и городскими законами. Так, в 1066 г. хартия города Хёй в Нидерландах заменила обычай решения спора поединком принесением клятвы. Если человек желал заявить, что он не виновен в невыплате долга, ему нужно было найти трех «поручителей клятвы». Пятьдесят лет спустя похожие привилегии получил гораздо более крупный город – Ипр, а в течение XII в. они распространились и на другие крупные города. Не менее существенной для торговых городов стала отмена норм обычного права, дававших местным феодалам возможность присваивать себе имущество купцов, умерших на их землях. В отличие от феодального права, городское право было кодифицированным, единообразным и рационально предсказуемым. Его действие изначально распространялось на свободных горожан, то есть граждан города, но оно не защищало поденных рабочих, подмастерьев и всевозможную прислугу мужского и женского пола. Со временем, однако, в большинстве городов возобладал принцип равенства перед законом, который распространился и на неполноправных жителей. «Городской воздух делает свободным» – это утверждение стало одним из важнейших принципов средневекового права.
Исключительность правового статуса отличает города Средневековья как от античных, так и от современных городов: впоследствии горожане подчинялись тем же законам, что и остальные граждане государства. Политическо-корпоративной организации средневековых городов подражали, воспроизводя ее основные принципы, другие сообщества, имевшие более узкую, скорее профессиональную политическую специфику: купеческие гильдии и ремесленные цехи, университеты и рыцарские ордена.
Города с момента возникновения сразу же превращались в своего рода магнит для сельского населения близлежащих территорий и двигатель их экономического развития. Города не просто создавали благоприятные условия для не замирающей торговой активности, но и порождали важнейшие для такой торговли институты – постоянные рынки и пункты розничной торговли. Первые торговые лавки принадлежали ремесленникам, мясникам, булочникам, сапожникам и портным, которые сами производили товары, а затем продавали их в своих домах или мастерских. С течением времени стали появляться лавки, хозяева которых не производили товары, а только торговали ими. Помимо возможности заниматься самой разнообразной специализированной деятельностью, городской стиль жизни способствовал возникновению совместных празднеств, развлечений и интеллектуальному общению. Эти стороны городской жизни привлекали не только купцов и ремесленников, но и знать.
В течение XI–XII вв. политическая власть в западных городах постепенно сосредоточилась в руках местного патрициата – небольшой группы семейств как благородного, так и неблагородного происхождения. Представители этих семейств обычно занимались рискованным, но прибыльным делом – международной торговлей; они владели значительной долей городской земли и контролировали деятельность городских советов. Именно по их инициативе воздвигались наглядные символы городского величия и независимости – ратуши, увенчанные башнями, которые соперничали с башнями епископских кафедральных соборов. Отношения между городским советом и местным епископом или светским владыкой нередко складывались весьма напряженные, однако обе стороны нуждались друг в друге и в политическом, и в военном, и в экономическом планах. И главное, они разделяли догматы одной веры: ведь жители городов считали себя прежде всего членами христианского сообщества.

Недостаточно был развит морской транспорт, несмотря на некоторые технические усовершенствования, которыми не следует пренебрегать. Однако эти улучшения не произвели еще всего своего эффекта до XIV в. (или позже), да и само их значение оставалось ограниченным.
Невелик прежде всего был тоннаж флотов на христианском Западе. Невелики и сами суда—даже с увеличением их водоизмещения в XII—XIII вв., особенно на севере, где корабли предназначались для перевозки объемных грузов, зерна и леса, и где появилась ганзейская кокка, тогда как на Средиземноморье венецианцы строили галеры или, точнее, галеасы—торговые галеры более крупных размеров. О каких величинах можно вести речь? Вместимость свыше 200 тонн кажется исключением. Невелик также общий тоннаж. Число «больших» кораблей было очень ограниченно. Конвои, которые Венеция—первая морская держава того времени—направляла с начала XIV в. один или два раза в год в Англию и во Фландрию, насчитывали две-три галеры. Что касается употребления компаса, которое повлекло за собой составление более точных карт и позволяло плавать в зимнее время, то оно распространилось только после 1280 г. Средние века, наконец, не знали квадранта и морской астролябии—инструментов эпохи Ренессанса.






Назад Вперед