КИЕВСКАЯ РУСЬ

Киевская Русьserg11.jpg"

Хазарский каганатkiev101.jpg"

Русский каганатkiev102.jpg

Варяго-русская империя kiev103.jpg

Призвание варягов kiev100.jpg

Ростовские русы kiev104.jpg

Начало Киевской Руси kiev106.jpg

Полюдье kiev110.jpg

Печенегиkiev107.jpg

Разгром Хазарии kiev108.jpg

Походы Святослава kiev109.jpg

Крещение Руси kiev111.jpg

Восстание волхвов kiev105.jpg

Половцы kiev112.jpg

Распад Киевской Руси kiev113.jpg

ВОССТАНИЕ ВОЛХВОВ

Крещение Руси обычно преподносится как акт если не одномоментный, то, во всяком случае поразительно мирный. Однако это утверждение не просто спорное, а откровенно лживое. О чем, кстати говоря, свидетельствуют наши летописи, в том числе и самая известная из них, я имею в виду «Повесть временных лет». Крещение Руси растянулось на столетия и сопровождалось невиданными по размаху столкновениями с приверженцами старой веры, и этот период следовало бы отметить, как один из самых кровавых в истории нашего Отечества. По мнению Льва Прозорова, на территории Киевской Руси было уничтожено до трети городов. Ссылается он при этом на исследования другого историка В.В. Пузанова:

«Из 83 стационарно исследованных археологами городищ IX- начала XI в. 24 (28,9%) прекратили своё существование к началу XI в.» Разумеется, исследователь изо всех сил старается не видеть, что, собственно, он утверждает, рассуждая о «становлении единого государства Руси», «усмирении» каких-то невнятных «племён». Но факты, как говорится, упрямая вещь — ни один источник совершенно ничего не говорит об «усмирении» кого бы то ни было в последние десятилетия власти будущего «святого». К концу X, началу XI столетия источники относят не карательные экспедиции против «племён», а крещение Руси. Такова была цена «просвещения благой вестью» восточнославянских земель — 28,9% русских поселений. Почти треть. Разумеется, не все они были поголовно вырезаны крестителями. Кто-то просто, бросая всё, уходил в леса. Рождалась «славная» традиция, расширявшая Русь ещё семь веков.»

Но вернемся к началу процесса. В Киеве еще со времен бабки Владимира княгини Ольги существовала весьма влиятельная провизантийская партия. Но младший сын князя Святослава, пришедший к власти в результате братоубийства, поначалу даже не помышлял о смене веры. Наоборот, в первые годы своего правления он делает все возможное, чтобы укрепить культ Перуна в качестве государственного. Увы, Владимир терпит неудачу в этом своем начинании. О причинах провала первой религиозной реформы Владимира я пишу в статье «Князь Владимир» , а потому не буду здесь повторяться. Но и после этой первой неудачи новый киевский князь не выказывает особого расположение к христианству, отлично понимая, что принятие чужой веры неизбежно поставит Русь в зависимость от Византии. Однако ситуация разворачивается так, что у Владимира появляется шанс навязать свою волю могущественному соседу и резко повысить статус как княжеской власти, так и государства, которым он взялся управлять.

17 августа 986 года войска византийского императора Василия Второго потерпели жесточайшее поражение от болгар в Ихтиманском ущелье. Весть об Ихтиманской катастрофе быстро распространилось по империи и положила начало многочисленным восстаниям в малоазийских провинциях, поставившим на грань гибели не только Василия, но и всю Македонскую династию. Особенно опасным для молодого императора являлся мятеж Варды Фоки, провозгласившего себя в 987 году «басилевсом (василевсом) ромеев». Варда Фока овладел всей восточной частью Византийской империи, его войска стояли напротив Константинополя, на азиатском берегу Геллеспонтского пролива, а флот контролировал его. Большая часть войск, имевшаяся в распоряжении императора, переметнулась на сторону мятежников. А в это время на западе империи активизировались болгары. Все это привело к утрате авторитета Василия среди собственных подданных и росту популярности Варды Фоки. Падение Константинополя казалось делом почти решенным. Фока, отрезавший столицу от азиатских провинций с суши и с моря, вполне мог вступить в нее после длительной изнурительной блокады, которую и предпринимал. И в этот тяжкий для себя момент Василий Второй делает ход, оказавшийся для него спасительным. Он обращается за поддержкой к князю Киевскому Владимиру Святославовичу и получает ее. Вот как излагает удивительные для современников события сирийский хронист Яхья Антиохийский:

«И истощились его (Василия ) богатства, и побудила его нужда послать к царю русов – а они его враги, – чтобы просить их помочь ему в его положении. И согласился он (царь русов) на это. И заключили они между собой договор о свойстве, и женился царь русов на сестре царя Василия, после того, как он поставил ему условие, чтобы он крестился и весь народ его страны...»

Киевский князь направил византийскому императору шеститысячный корпус, состоявший из варягов и русов, которые сыграли решающую роль сначала в сражении при Хрисополе в 988 году, а потом и в битве при Авидосе, состоявшейся 13 апреля 989 года. В ходе нее умер Варда Фока, и после его смерти волнения на востоке страны сошли на нет.
Однако, получив помощь северного соседа, император Василий не торопился выполнять взятые на себя обязательства. На что киевский князь отреагировал со свойственной ему решительностью – он совершил бросок в Крым и осадил Корсунь (Херсонес). Промедление византийского басилевса, в общем, было понятным: ромейских принцесс не выдавали замуж за «презренных» иноземцев. Исключение составляли внучка Романа I Мария и племянница Иоанна Цимисхия Феофано, ставшая супругой императора Оттона II, но ни одна из них не была порфирородной принцессой, а главное - Владимир являлся язычником. Сама Анна тоже противилась браку с северным варваром. Херсонес пал после нескольких месяцев осады, а потому греки заторопились. Анну Порфирогениту посадили на корабль и отправили на Север. Венчание Владимира, успевшего креститься, с византийской принцессой состоялось в одном из храмов Херсонеса, после чего город был возвращен империи. Великий князь вернулся в Киев уже Василием, ибо, по христианской легенде, принял в крещении именно это имя. После чего и состоялось то самое крещение Руси, которое если верить нашим хронистам и дружно вторящим им историкам, прошло если не без сучка, то, во всяком случае, без задоринки.

У меня на этот счет, однако, возникают большие сомнения. Начнем с имени Василий. Если верить нашим историкам, не говоря уже о деятелях церкви, то по византийской традиции крещение язычника обязательно сопровождалось сменой языческого имени на христианское. Однако никаких подтверждений этой традиции ни в Сербии, ни в Болгарии, принявших крещение от Византии раньше Руси, почему-то не обнаруживается. Более того, и сыновья Владимира, тоже вроде бы принявшие крещение, включая, к слову, детей от Анны, и внуки его, рожденные уже во времена торжествующего христианства, сплошь носят языческие имена. Мне почему-то кажется, что дело здесь не в имени Василий, а в титуле басилевс, который получал муж сестры императора согласно все той же византийской традиции. И в дополнение к титулу он становился соправителем императора. Чаще всего это было чистой формальностью, но в случае смерти последнего формальный вроде бы титул превращался в пропуск к власти.

Кстати, немецкие хронисты этого и позднейшего времени упорно называют Киев греческим городом. Наши историки утверждают, что речь-де идет о вере, которую приняла Русь, однако при этом забывают, что до разделения церквей на католическую(римскую) и ортодоксальную(константинопольскую) оставалось еще почти сто лет. Проблема в том, что главой христианской церкви считался вовсе не патриарх, а император, а потому любое государство, принявшее веру от Константинополя становилось автоматически вассальным по отношению к империи. Именно это обстоятельство в свое время предопределило разрыв Ольги с Константинополем и ее попытку заигрывания с западом. Тоже, впрочем, неудачную.(Читайте статью «Княгиня Ольга»). Зато ее внук, судя по всему, условия Византии принял, но сделал это далеко не бескорыстно, а в обмен на титул, дающий ему и его детям от порфирородной Анны право наследовать императору в случае определенных обстоятельств. Стечение этих обстоятельств было тем более вероятным, что император Василий оказался бездетным, а у его родного брата Константина не было сыновей. Так что игра, затеянная басилевсом Владимиром, в любом случае стоила свеч. Правда, одним из условий его договора с византийцами было не просто крещение государя, но и крещение народа. Русь должна была стать христианской к тому времени, когда в полный рост встанет вопрос о престолонаследии. Именно поэтому Владимир так торопился, именно поэтому Путята крестил Новгород мечом, а Добрыня –огнем. Подробности этого крещения дошли до нас благодаря Татищеву и Иоакимовой летописи, которую он пересказал. Новгород в отличие от Киева не был кровно заинтересован в экономических связях с Византией, его приоритетом была не столько черноморская, сколько балтийская торговля. А побережье Балтийского моря, как северное, так и южное пока удерживали язычники, ведшие затяжную и упорную борьбу с крещеными немецкими феодалами. Так что речь шла не только о северной части Руси, а об огромной территории вокруг нее, где продолжалась упорная борьба между христианами и язычниками. Для Владимира крещение Новгорода было задачей не столько религиозно-нравственной, сколько политической. Именно из Новгорода, связанного теснейшим образом с религиозными центрами древней веры, исходила главная опасность для его планов. И надо признать, что великий князь Киевский в своих прогнозах не ошибся. Новгородцы не простили князю насилия и сыграли ключевую роль в событиях, последовавших сразу за его внезапной смертью. Однако сопротивлялся не только Новгород, вздыбилась вся Русь. Вот что пишет по этому поводу дореволюционный историк Е.Е. Голубинский:

«Не желавших креститься было весьма много в Киеве, так и вообще по всей Руси. Всякое правдоподобие требует предположить, что было некоторое, а может быть, и немалое количество таких, которые остались глухи к проповеди и в глазах которых князь и бояре были отступниками от святоотеческой веры. Одни из таких людей могли быть заставлены повиноваться угрозами или даже прямо силой, а другие, вероятно, не были заставляемы никакими средствами или искали спасения в бегстве, или сделались, так сказать, языческими мучениками» («История русской Церкви»)

После крещения, по свидетельству летописи, «весьма умножились разбои». И «разбои» эти были таковы, что к Владимиру с требованием введения смертной казни обратились отчего-то не бояре, не дружина, не «градские старцы», а епископы. Выдающийся русский историк С.М. Соловьев полагал, что разбои умножились вследствие бегства из родных мест закоренелых язычников, которым ничего другого не оставалось, как «жить за счет враждебного им общества». Однако беспокойство именно епископов по поводу разбоев наводит на мысль, что «разбойники» жили не столько за счет общества, сколько за счет церковников, которых они беспощадно грабили. И судя по всему, Владимир увещеваниям епископов внял, иначе откуда бы взялось столько пепелищ на месте процветающих некогда городов и весей.

Кстати, «Повесть временных лет» крайне скупо описывает годы правления Владимира после крещения, словно за исключением печенежских набегов никаких иных событий на Руси не происходило вовсе. Что не осталось незамеченным историками. Вот что по этому поводу пишет И. Я. Фроянов:

«Распространение христианства за пределами Киевской земли прослеживается по историческим источникам фрагментарно и с большим трудом. Особенно скупы на рассказы о крещении подчинённых Киеву земель летописцы. Их молчание понятно: летописатели — люди, как правило, духовного звания, старались не говорить о тёмных сторонах христианизации Руси, а светлых было мало».

Настолько мало, что после рассказа о печенежских набегах, летописец умолкает на целых семнадцать лет. Факт сам по себе поразительный. А ведь казалось бы именно в это время на Руси должны были происходить грандиозные события, как нельзя более интересные для христианина, воочию наблюдающего победу христианства над язычеством. Но то ли победы оказались не очень значимыми, то ли писать о них было неловко. Не исключаю, правда, что дело здесь не в летописцах, а в редакторах, решивших на каком-то этапе нашей истории, что не следует омрачать сомнительными подробностями светлый облик крестителя Руси.

О печенегах, появившихся в южнорусских степях в самом начале десятого века, вы можете почитать в статье с одноименным названием, размещенном на этом сайте. Здесь же я отмечу, что до 992 года печенеги вступали в столкновение с русами только трижды: в 915 году, когда ушли с Руси не солоно нахлебавшись, заключив мирный договор, в 920 году, когда князь Игорь «ходиша на печенегов», видимо, с ответным визитом и в 964 году, когда в отсутствие Святослава печенеги осадили было Киев, но тут же ретировались, услышав, что воинственный каган русов на подходе. И это все. Во всех остальных случаях они выступали как союзники, а скорее даже как вассалы киевских князей.

Кстати, описание печенежского набега на Киевскую Русь в 992 году носит в «Повести временных лет» отчасти баснословный, но большей частью унизительный для великого князя характер. Ибо не Владимир выступает в нем главным героем, а некий ремесленник-кожемяка, одержавший победу в поединке с печенегом:

« Печенеги выпустили своего мужа: был же он очень велик и страшен. И выступил муж Владимира, и увидел его печенег и посмеялся, ибо был он среднего роста. И размерили место между обоими войсками, и пустили их друг против друга. И схватились, и начали крепко жать друг друга, и удавил муж печенежина руками до смерти. И бросил его оземь. И кликнули наши, и побежали печенеги, и гнались за ними русские, избивая их, и прогнали. Владимир же обрадовался и заложил город у брода того и назвал его Переяславлем, ибо перенял славу отрок тот. И сделал его Владимир великим мужем, и отца его тоже. И возвратился Владимир в Киев с победою и со славою великою.» («Повесть временных лет»)

А вот описание набега 996 года:

« После этого пришли печенеги к Василеву, и вышел против них Владимир с небольшою дружиною. И сошлись, и не смог устоять против них Владимир, побежал и стал под мостом, едва укрывшись от врагов. И дал тогда Владимир обещание поставить церковь в Василеве во имя святого Преображения, ибо было в тот день, когда произошла та сеча, Преображение Господне. Избегнув опасности, Владимир построил церковь и устроил великое празднование, наварив меду 300 мер.» («Повесть временных лет»)

Данное описание уже настораживает. Конечно, набег мог быть внезапным, но ведь и Владимир не рядовой боярин, а великий князь. Бросаться в сечу против искусных воинов с небольшой дружиной просто глупо. Или дружина была не такой уж маленькой? Не исключено, правда, что в результате карательных акций внутри страны киевское войско поредело настолько, что не могло уже противостоять печенегам, которые хозяйничали на юге Руси в свое удовольствие. Косвенно это подтверждается еще одним пассажем летописца, но уже в 997 году:

«Пошел Владимир к Новгороду за северными воинами против печенегов, так как была в это время беспрерывная великая война.» («Повесть временных лет»)

Идет «беспрерывная великая война», а князь отправляется далеко на север искать защиту у новгородцев от обнаглевших печенегов. На этот раз Русь спасли жители Белгорода, не сдавшие степнякам родного города.
Судя по всему, именно в это время Владимир начинает стоить крепости на Десне, Остре, Трубеже, Суле, Стугне с гарнизонами из чуди, мери, словен и кривичей, чтобы хоть как-то отгородиться от печенежской опасности. Столь грандиозное мероприятие стоило немалых средств. Немудрено, что Русь, еще не забывшая времена Игоря и Святослава, возроптала. В конце концов, какое дело новгородцам до киевских предместий, тут свои бы уберечь. В Новгороде еще живы были люди, которые вознесли на своих мечах язычника Владимира на киевский стол. И уж тем более помнили крещеные огнем и мечом новгородцы как отблагодарил их христианин Владимир за оказанную когда-то услугу. Немудрено, что новгородцы отказались платить и, неожиданно для себя обрели вождя в лице одного из старших сыновей Владимира, правившего в городе от имени отца.

Если верить летописцу, то отказ Ярослава и новгородцев платить положенную дань, настолько огорчил князя Владимира, что он неожиданно разболелся и умер. Причем случилось это как раз в тот момент, когда один из его младших сыновей Борис отправился во главе киевской рати против печенегов. История Бориса и Глеба описана в «Повести временных лет» с таким количеством оговорок и умолчаний, а подчас и откровенных нелепостей, что невольно закрадывается мысль о сознательном сокрытии и искажениях хода событий. Во-первых, Борис и Глеб описаны в летописи как люди молодые, едва вышедшие из отроческого возраста, следовательно, если учесть, что брак Владимира и Анны состоялся в 988 или, по другим данным, в 989 году, то они могли быть детьми только порфирородной византийской принцессы. Анна, согласно летописи, умерла в 1011 году, а двоеженство в христианской традиции не приветствуется. Тем не менее, летопись, а вслед за нею многие историки утверждают, что Борис и Глеб – сыновья никому неведомой болгарки. На мой взгляд эта ложь нужна была летописцу для того, чтобы обелить Владимира и очернить негодяя Святополка, старшего сына великого князя, выставив его вопреки всякой логике узурпатором. А ведь Святополк был старшим в роду Рюриковичей после Владимира, следовательно он на законных основаниях мог наследовать киевский стол. Если Святополку и было кого опасаться, так это Ярослава Новгородского и Мстислава Тьмутараканского, следующих за ним по старшинству сыновей Владимира. Сыновья болгарки при таком раскладе вообще были не в счет. И уж конечно сам Владимир не забыл, какой кровью ему достался великий стол. Объявляя своим наследником Бориса, он неизбежно подставлял любимого, как утверждает летопись, сына под удары старших братьев. Следовательно дело было не в любви, а в политическом расчете. Сын порфирородной Анны по матери принадлежал к Македонской династии и проживи он на десять лет дольше – вполне мог бы претендовать на византийский престол после смерти бездетного дяди. Надо полагать, именно это обстоятельство и подвигло Владимира и его ближнее окружение сделать ставку именно на Бориса. И если бы не внезапная смерть, то Владимиру, возможно удалось бы утвердить на киевском столе представителя Македонской династии. Первые шаги к этому он уже сделал, заключив под стражу Святополка. Видимо, Ярослав понял, что следующим будет он, а потому и предпринял необходимые меры – послал за помощью к своему тестю шведскому королю и заключил союз с языческой партией Новгорода. Внезапная смерть Владимира спутала все карты. Причем это была очень странная смерть, настолько странная, что она повергла в ужас его сторонников в Киеве и вдохновила его противников, которых в стольном граде тоже было немало. Лев Прозоров намекает на высшие силы, отомстившие князю-вероотступнику, я же полагаю, что Владимира поразила шаровая молния. Именно поэтому его сторонники пытались спрятать обезображенный труп великого князя. Именно поэтому вернувшегося из похода Бориса, любимца Киева, как настаивает летописец, покинуло войско. Именно поэтому дружинники не пошевелили пальцем, когда на их глазах убивали Глеба, более того они даже не осмелились похоронить мальчика. В глазах недавно обращенных язычников, это было не убийство, а жертвоприношение, способное утишить ярость славянских богов, разгневанных на своих недавних сторонников.

Скорее всего, Святополк не был причастен к убийству братьев, все было сделано язычниками, из рук которых он получил власть. О событиях происходящих в ту пору в Новгороде я уже писал в статьях «Князь Владимир» и «Князь Ярослав» , а потому не буду здесь повторяться. Скажу только, что отнюдь не Святополк, а именно Ярослав был главой языческой партии, как в Новгороде, так и в Киеве. Святополка Туровского просто использовали. Думаю, он это осознал, когда потерпел сокрушительное поражение от Ярослава на Днепре. Проблема Святополка была в том, что антихристианская партия не видела в нем своего вождя. Скорее всего, князь Туровский в их глазах оказался слишком тесно связан с другой ветвью христианства – западной, и именно это обстоятельство предопределило поражение Святополка и его дальнейшую незавидную судьбу. Он еще вернется в Киев при помощи своего тестя Болеслава Польского, но удержаться на великом столе ему не удастся все по той же причине – он чужой как для «византийцев», так и для их оппонентов. А пока после почти трехмесячного противостояния на Днепре победу в битве одерживает Ярослав и его сторонники, приверженцы славянских богов. Об этом кстати говорит одна строка в «Повести временных лет» вроде бы по недосмотру оставленная Нестором:

«В год 6525 (1017). Ярослав пошел в Киев, и погорели церкви.»

Надо полагать погорели они не сами по себе. Приверженцы славянских богов не отказали себе в удовольствии разрушить чужие святыни в отместку за святыни свои, поруганные христолюбивым князем Владимиром.

Ярослав утвердился на Киевском столе, но жить почему-то предпочитал в Новгороде. Видимо, не очень доверял киевлянам, однажды уже изгонявшим его из города. В 1024 году, согласно «Повести временных лет» на Ярослава свалилось сразу две неприятности: во-первых, в Суздальской земле взбунтовались волхвы, а во-вторых, дремавший до сих пор в Тьмутаракани Мстислав Владимирович вспомнил о своих правах на великий стол. Если верить летописям, Ярослав с дружиной, подавил восстание и разорил Велесово капище в Суздальской земле, лично убив при этом «лютого зверя», судя по всему, медведя. А на месте древнего капища он воздвиг крепость, которой дал имя в честь самого себя, как полагают историки. Разумеется, и летописцами, и историками, это событие трактуется как победа христианства над язычеством, что однако не соответствует действительности. Начнем с имени князя и названия города. Имя «Ярослав» не с ветру взято и означает оно «Слава яри», где «ярь», это божественная энергия Рода, олицетворением которой был бог Ярило. Именно Ярило побеждал Дракона, который являлся одной из ипостасей Велеса. В природных циклах Дракон или Ящер, как именовали его в том же Новгороде, олицетворял зиму. Победив Дракона, Ярило оплодотворял богиню Ладу, олицетворявшую собой землю в период любовного томления. Празднества в честь божественной четы начинались весной во время пахоты и сева и заканчивались в начале лета. Носили они откровенно оргиастический характер, когда и мужчины и женщины помогали богу и богини в их далеко не бесполезных стараниях, ибо ставкой в этой любовной игре был будущий урожай. Причем величина этого урожая напрямую зависела от стараний не только Ярилы и Лады, но и людей. В первую очередь людей знатных. Поскольку сам их статус предполагал близость к богам и наличие в их жилах большего количества божественной яри, чем в жилах простых смертных. Судя по всему, крещеная знать не проявила большого усердия в Ярилины дни, что и обернулась для них большой бедой в пору неурожая. Народ стал истреблять местную родовую знать, называемую в летописи «старой чадью», проявляя особое старание в отношении «баб», поскольку именно они являлись земным воплощением Лады. В своем романе «Белые Волки Перуна» , размещенном на этом сайте, я подробно описал схожую ситуацию, так что желающие могут ознакомиться.
Разумеется, великий князь не мог не вмешаться в столь трагически развивающиеся события, вне зависимости от того был он язычником или христианином. По языческим понятиям именно вождь, князь, был наделен самым большим количеством божественной яри. (Читайте об этом в моей книге «Имя Бога» в главе «Ярманы»). Более того князь считался живым воплощением сына бога Ярилы и богини Лады, известного сразу под несколькими именами Ополун, Купавон, Огневик, Водан, Ладоин и даже бог Креста. Его день рождения – день летнего солнцестояния празднуется до сих пор. Нам этот бог известен под именем Ивана Купалы. И Меровинги и Рюриковичи считали себя потомками именно Купавона и даже если угодно живым воплощением его. Зооморфной ипостасью Ярилы считался сокол – ререг. Знаменитый трезубец Рюриковичей, помещенный на гербе Украины и изображающий пикирующего сокола, как раз является символом неразрывной связи Ободритского рода с Ярилой и его сыном Купавоном. Вот почему Ярослав в полном соответствии с ведической славянской традицией прежде чем подавить бунт убивает «лютого зверя», «дракона» в реальности медведя, который считался на Руси воплощением Велеса. Тем самым он указывает на главного виновника всех бед – Велеса, превратившегося в Дракона, а точнее - на его волхвов, которые просмотрели божественную метаморфозу и пошли на поводу не у Скотьего бога даже, а у его звероподобной, темной ипостаси. Символика понятная любому тогдашнему язычнику. Победитель, являющийся живым воплощением Ярилы, естественно разрушает капище Велеса, ставшее гнездом Дракона, сооружает на его месте другое капище в честь своего божественного патрона и называет его Ярославлем. Если бы город символизировал победу христианина над язычниками, построенную крепость логичнее было бы назвать Георгиевском. Поскольку христианским именем Ярослава было, если верить все тем же летописцам, имя Георгий, что в переводе с греческого означает «землепашец». Воля ваша, но я с трудом представляю себе государя, который бы вдруг стал называть себя публично землепашцем. К слову, среди византийских императоров вы не найдете ни одного Георгия. Да и с какой стати. Имя – это статус! Так было в ту пору везде и на юге, и на севере, и на западе, и на востоке. Среди владык древности и средневековья вы не найдете ни одного, который носил бы имя от фонаря. А для Рюриковичей имя Ярий (Юрий), Ярослав, Ярополк были родовыми. На родстве с Ярилой и держалась их власть, которую, к слову, никто никогда не оспаривал. И причем тут, спрашивается, Георгий? А при том, что имя Георгий как раз и является практически прямым переводом на греческий имени Ярило. Ибо прежде чем оплодотворить землю ее надо вспахать. Йорати – это и есть вспахивание. Отсюда оратай, точнее йоратай – пахарь. Йорало-орало – инструмент для вспахивания. И все эти слова восходят как раз к Йариле-Яриле, главному землепашцу славянской ведической традиции. Отсюда же происходит слово «йарий» или «арий», которым называют себя люди, вспахивающие и оплодотворяющие не только землю, но и женщину, которая в данном случае олицетворяет собой Ладу. Кстати, святой Георгий в христианской традиции изображается как победитель дракона. Правда, не совсем понятно, какого дракона он победил, а главное – зачем. Зато с Ярилой, побеждающего зиму-дракона и символизирующего собой обновление, все как раз предельно ясно. Христианство просто позаимствовало из ведической традиции популярный культ оплодотворяющего бога, превратив его в святого, сохранив за ним при этом если не функцию, то имя – Землепашец.

Теперь рассмотрим вторую проблему, возникшую перед Ярославом. Речь пойдет о Мстиславе Тьмутараканском. По мнению Вернадского Тьмутаракань, где новая вера утвердилась раньше, чем на Руси, во время Владимира являлась столицей русского христианства, поскольку именно там находился примас русской церкви, имевший звание архиепископа. Диктовалось это прежде всего желанием сохранить как можно больше независимости в том числе и в церковных делах. В византийской иерархии существовало два класса архиепископов: большинство прямо подчинялось патриарху, и положение каждого из них таким образом приравнивалось к митрополитскому; было однако значительное количество таких, которые наделялись большими властными полномочиями и были признаны в качестве автокефальных. Власть автокефального архиепископа была фактически равной патриаршей. Именно таким архиепископом и был Иоанн Тьмутараканский. Вот что пишет по этому поводу Вернадский:

«Предположение, что архиепископ Тмутаракани был примасом русской Церкви в течение правления Владимира, хорошо гармонирует с общей картиной церковной жизни этого периода, известной нам по другим источникам. Киевская епархия никогда не упоминается в источниках той поры. Предположительно архиепископ Тмутаракани время от времени посещал столицу, а в перерывах епископ близлежащего Белгорода совершал богослужение в Киеве, когда в этом возникала необходимость.»( "Киевская Русь")

В этой связи можно с уверенностью утверждать, что поход Мстислава на Киев в 1024 году был связан не только с его личными амбициями, но и с вопросами веры. Судя по всему христианские иерархи Тьмутаракани, а возможно и Византии, были обеспокоены усилением языческой партии в Руси и сделали ставку на Мстислава в противовес Ярославу. Мстислав княжил в Тьмутаракани с шестилетнего возраста и, скорее всего, находился все это время под присмотром архиепископа. Так что в его личной приверженности христианской религии у иерархов сомнений не было. Как и в личной доблести, к слову. Мстислав слыл отважным воином и искусным полководцем. Проблема была в другом: даже в самой Тьмутаракани христиане не составляли большинства. Кроме них здесь жили уцелевшие после разгрома Святослава хазары-иудеи и язычники ясы и касоги. Последние как раз и составляли большую часть войска Мстислава Тьмутараканского. Очень может быть, что именно поэтому недовольный Ярославом Киев не открыл ворота перед князем из далекой Тамани. Хотя были, конечно, и другие резоны: в случае победы Мстислава столицей Руси не только церковной, но и политической становилась Тьмутаракань, а Киев вполне мог утратить свой давний статус центра Русской земли.

Обиженный киевлянами Мстислав обосновался в Чернигове и стал поджидать своего соперника Ярослава. Ибо только победа над братом гарантировала ему покорность со стороны киевлян.

Ярослав в очередной раз обратился за поддержкой к варягам, ибо вряд ли мог рассчитывать на помощь киевлян, занявших выжидательную позицию. Что касается новгородцев, то они, видимо, решили, что проблемы южных земель их не касаются вовсе. Войска Мстислава столкнулись с варягами вернувшегося с севера Ярослава в битве при Листвене (1024). Летописец рассказывает о грозе, бывшей в ночь битвы. Воины сражались при свете молний. Варягам противостояло ополчение северян - союзников Мстислава. В решающий момент, когда обе стороны уже были измучены боем, Мстислав бросил на варяжское войско свою конницу, состоявшую из ясов и касогов. Варяги смешались и бежали- победа осталась за тьмутараканским князем. Обходя утром поле сражения, Мстислав предельно откровенно выразил свои чувства. Его фраза попала в летопись:

«Кто тому не рад? (Как не радоваться?) Вот лежит северянин, вот варяг, а дружина своя цела». («Повесть временных лет»)

Столь откровенная радость князя не понравилась ясам и касогам, чьи соплеменники полегли в этой кровопролитной битве. И они оставили князя, если верить летописцам. Однако причина их ухода могла быть и иной, ясы (обитатели Приазовья) были не просто язычниками, они были носителями той самой веры, которая известна нам как славянская. И наверняка агенты Ярослава очень быстро нашли общий язык с их предводителями, которые в конечном итоге не захотели воевать за утверждение чуждой им религии. Так или иначе, но Мстислав потерял большую часть своего войска не в битве, а после нее. Положение Ярослава было не лучшим, а потому братья довольно быстро пришли к соглашению, поделив владения отца. Мстислав увеличил свои владения, присоединив к Тьмутаракани Чернигов. Ярославу достались Новгород, Киев и Ростов.

Наверняка Ярослав понимал опасность своего положения. Ибо Киев, где сильны были христианские настроения, в любой момент мог поддаться на уговоры не столько даже князя, сколько признанного главы русской христианской церкви архиепископа Тьмутараканского. А утрата Киева была для Ярослава равносильна потере власти. Видимо, именно поэтому он начал переговоры с Византией втайне как от Мстислава, так и от своих недавних союзников. Надо полагать, киевская старшина, не желавшая усиления влияния тьмутараканцев, с одобрением отнеслась к инициативе князя Ярослава. Неизвестно, когда эти переговоры начались, но известно, что Мстислав не дожил до их окончания. Он умер в 1036 году. Еще тремя годами раньше умер его единственный сын и наследник. Смертью Мстислава решили воспользоваться печенеги, осадившие Киев, но были разбиты подоспевшим из Новгорода Ярославом, ставшим единовластным правителем Руси. А в 1037 году в Киев прибыл митрополит, присланный из Византии. Митрополит Киевский в итоге стал главой русской церкви, а Тьмутаракань была сведена в своей роли к одной из русских епархий.

Видимо, Ярослав проводил весьма взвешенную политику в отношении как язычников, так и христиан, во всяком случае, крупных столкновений на религиозной почве в его правление больше не отмечено. Зато после его смерти борьба вспыхнула с новой силой. Языческая партия Руси обрела нового вождя в лице Всеслава Брячиславича Полоцкого, совсем не случайно прозванного Чародеем.